Полковник высунул голову из воды и таращил глаза в сторону погружённой во мрак комнаты, откуда до него доносилась возня слуги.
— Не нахожу, — снова раздался голос из темноты. — Прошу прощения у господина полковника… Я посмотрю снаружи. Предохранитель, наверно, в коридоре…
Слуга быстро вышел из комнаты, побежал в людскую, спрятал в укромном месте портфель полковника и поспешно дал ток.
Через три четверти часа, когда полковник граф Штольбах фон Блюменфельд был уже старательно вытерт мохнатым полотенцем, надушён, одет, когда он уже выпил чай, съел ветчину, фрукты и зажёг сигару, он взглянул на часы, и хотя было ещё рано, — полковник не любил торопиться, — позвонил в контору, чтобы прислали за его чемоданом.
— Нет, это я возьму сам, — сказал он человеку, пришедшему за багажом, когда тот хотел было взять жёлтый портфель, лежавший на стуле у дверей.
Он взял портфель из рук слуги, проверил беглым взглядом, заперта ли застёжка, с важностью сунул его под мышку и вышел из номера, убедившись предварительно, что ничего не забыл, — он всегда любил порядок.
Прежде чем спуститься вниз, он стал искать коридорного, чтобы дать ему на чай. Коридор был пуст. Он толкнул дверь в людскую. Никого нет, слуги нигде не видно.
— Тем хуже для этого дурака, — пробурчал полковник. И отправился на вокзал, чтобы сесть в венский экспресс.
Почти в тот же самый час женевский студент Эберле (Жан-Себастьен) садился на вокзале Фридрихштрассе в поезд, отходящий в Брюссель. С ним не было никакого багажа — только пакет, похожий на завёрнутую в бумагу толстую книгу. У Траутенбаха хватило времени взломать замочек, завернуть документы в газету, перевязать их бечёвкой и уничтожить красивый портфель рыжеватой кожи, который мог послужить уликой.
«Если бы меня захватили на германской территории с этим пакетом под мышкой…» — говорил себе Жак. Но он находил смехотворным, что в этом состоял весь риск его «миссии», и потешался над собой, закрывая глаза на опасность. «Стоило из-за таких пустяков волновать Женни!» — с возмущением думал он.
Всё же в дороге он прошёл в уборную, вскрыл пакет и рассовал бумаги, как мог, по карманам и за подкладку, чтобы избежать расспросов со стороны таможенных чиновников. В порядке дополнительной предосторожности он вышел на одной из последних немецких станций и купил ящик с сигарами, чтобы у него нашлось что предъявить на границе.
Несмотря на это, во время таможенного осмотра он пережил несколько неприятных минут. И только получив полную уверенность в том, что поезд наконец-то мчится по бельгийским рельсам, он заметил, что весь покрыт потом. Он забился в свой угол, скрестил руки на тщательно застёгнутом пиджаке и с наслаждением погрузился в сон.
L
Весь шестиэтажный Народный дом в Брюсселе гудел сверху донизу, как гнездо шершней. С утра Международное бюро Социалистического Интернационала собралось на чрезвычайное заседание. Эта настойчивая попытка дать отпор империалистической политике правительств собрала в бельгийской столице не только всех вождей социалистических партий Европы, но и значительное количество активистов, съехавшихся отовсюду и решивших придать международное значение митингу протеста, который должен был состояться сегодня, в среду вечером, в цирке.
На деньги, которые Мейнестрель смог предоставить в распоряжение группы (никто никогда не узнал, из каких источников Пилот и Ричардли пополняли секретные фонды «Локаля»), около десятка её членов прибыло в Брюссель. Местом своих собраний они избрали «Таверну Льва», ресторанчик на улице Рынка, близ бульвара Ансбах.
Там Жак и встретился со своими друзьями и передал Мейнестрелю пакет с документами Штольбаха. (Пилот тотчас же ушёл в гостиницу и заперся у себя в номере для предварительного осмотра добычи. Жак должен был зайти к нему немного позже.)
Появление Жака встречено было радостными восклицаниями. Кийёф, первым заметивший его, тотчас же возвысил голос:
— Тибо! Какая приятная встреча!… Ну, как дела? Становится жарковато?
Здесь были все завсегдатаи «Локаля»: Мейнестрель с Альфредой, Ричардли, Патерсон, Митгерг, Ванхеде, Перинэ, аптекарь Сафрио, и Сергей Павлович Желявский, и пузатенький папаша Буассони, и «азиатский философ» Скада, даже молоденькая Эмилия Картье, розовая и белокурая, в косынке сестры милосердия; Кийёф всю дорогу в Брюссель пытался заставить её снять косынку «из-за жары».
Жак улыбался, пожимал протянутые руки, счастливый, — счастливее, чем мог подумать сам, — что внезапно вновь обрёл в этом бельгийском ресторанчике дружественную атмосферу женевских сборищ.