— Ну что? — сказал Кийёф, полагавший, что Жак приехал из Франции. — Вчера они всё-таки оправдали твою госпожу Кайо… Что будешь пить? Ты тоже любитель их пива? (Что касается его самого, то он презирал это «пойло для северян» и оставался верен сухому вермуту.)
Шумная весёлость Кийёфа служила прекрасным выражением того более или менее общего всем оптимизма, который ещё царил в течение последних дней в Женеве; дискуссии в «Говорильне», где Мейнестрель стал теперь появляться реже, не выходили за рамки отвлечённых умствований на темы интернационализма. И различные проявления пацифизма по всей Европе отмечались там с энтузиазмом, которого не могли поколебать даже самые неутешительные новости. Приезд группы в Брюссель, первые встречи с другими европейскими делегациями, присутствие официальных вождей — весь торжественный характер этого единения против войны являлся для большинства из них доказательством международной солидарности, активной и уверенной в победе. Правда, утренние телеграммы известили об объявлении Австрией войны Сербии и даже об обстреле Белграда, начатом минувшей ночью. Но они легко дали себя убедить, основываясь на австрийской ноте, что несколько снарядов попало лишь в белградскую крепость и что этот обстрел не имеет существенного значения: это только предупреждение, скорее символическая демонстрация, чем прелюдия к настоящим военным действиям.
Перинэ усадил Жака рядом с собою. Он провёл всё утро в баре «Атлантик», где собиралась французская делегация, и принёс оттуда отголоски последних парижских новостей. Он рассказывал, что накануне социалистическая фракция палаты, во главе с Жоресом и Жюлем Гедом, имела на Кэ-д’Орсе длительную беседу с заместителем министра. В результате этого визита депутаты-социалисты опубликовали декларацию, в которой они совершенно твёрдо заявляли, что «только Франция может распоряжаться судьбами Франции» и что ни при каких обстоятельствах страна не может быть «ввергнута в чудовищный конфликт по причине тайных договоров, которые всегда истолковываются более или менее произвольно»; потому они требовали «в кратчайший срок созыва палаты, несмотря на парламентские каникулы». Итак, французские социалисты намеревались вести борьбу на парламентской почве. На Перинэ произвели самое благоприятное впечатление воодушевление, спокойствие и непоколебимая надежда, которыми полны были члены делегации. Жорес даже больше, чем другие, проявлял упорную веру в благополучный исход. С гордостью цитировали его последние словечки. Многие слышали, как он говорил Вандервельде: «Увидите, это будет как во времена Агадира. То лучше, то хуже, но нет ни малейшего сомнения, что всё уладится». Передавали также, как пикантное доказательство его оптимизма, что патрон, у которого после завтрака выдался свободный часок, спокойно отправился смотреть в музее картины Ван-Эйков.
— Я его видел, — говорил Перинэ, — и уверяю вас, что он совсем не похож на отчаявшегося человека! Он прошёл мимо меня совсем близко со своим тяжёлым портфелем, который оттягивал ему плечо, в своей круглой соломенной шляпе, в своём чёрном пиджаке… Он шёл под руку с каким-то незнакомым мне типом. Потом я узнал, что это немец Гаазе… Так вот, слушайте… Как раз в тот момент, когда они проходили мимо моего столика, немец остановился, и я услышал, как он с сильным акцентом сказал по-французски: «Кайзер не хочет войны. Не хочет. Он слишком страшится возможных последствий!» Тогда Жорес повернул голову и, сверкая глазами, с улыбкой ответил: «Ну что ж, сделайте так, чтобы кайзер оказал энергичное давление на австрийцев. А уж мы, во Франции, сумеем заставить наше правительство воздействовать на русских!» Совсем рядом с моим столиком… Я слышал их обоих так, как вы слышите меня.
— Воздействовать на русских… Это было бы как раз вовремя! — пробормотал Ричардли.
Жак встретился с ним взглядом, и у него появилось ощущение, что Ричардли, — который в данном случае отражал, наверное, образ мыслей Мейнестреля, — весьма далёк от того, чтобы разделять общий оптимизм. Это впечатление было тотчас же подкреплено самим Ричардли, ибо, наклонившись в сторону Жака, он тихо добавил вопросительным тоном:
— Невольно задаёшь себе вопрос: а вдруг Франция, а вдруг те, кто управляет Францией, согласившись на то, чтобы Россия объявила мобилизацию, и на то, чтобы Россия ответила на австрийскую провокацию провокацией и на германский ультиматум пренебрежительным молчанием, тем самым уже дали согласие на войну!
— Да ведь мобилизация в России только частичная, — заметил Жак не слишком уверенным тоном.