— Это правда?
— Что?
— Мо… мобилизация!
Он схватил листок. Это был тот самый номер «Пари-Миди», о котором кричали на вокзальной площади, который вот уже целый час в тысячах экземпляров продавался во всех кварталах Парижа. Перепуганная консьержка только что принесла его Женни.
У Жака кровь прилила к лицу.
«Сегодня ночью в Елисейском дворце состоялось заседание военного совета… III армейский корпус спешно выступает к границе. Части VIII корпуса получили походное снаряжение, боевые припасы, продовольствие и ждут приказа о выступлении».
Она смотрела на него; на её лице застыло выражение мучительной тревоги. Наконец, преодолев колебание, она прошептала:
— Если будет война, Жак… вы пойдёте?
Уже пять дней он ждал этого вопроса. Он поднял глаза и решительно покачал головой: нет.
Она подумала: «Я это знала, — и, борясь со смущавшим её предательским сомнением, сейчас же сказала себе: — нужно большое мужество, чтобы отказаться идти!»
Она первая нарушила молчание:
— Пойдёмте.
Взяв его за руку, она увлекла его за собой. Дверь в её комнату оставалась открытой. Она с секунду поколебалась, затем ввела его туда. Он рассеянно последовал за ней.
— Возможно, это неправда, — вздохнул он, — но может стать правдой завтра. Война теснит нас со всех сторон. Круг суживается. Россия упорствует, Германия тоже… В каждой стране правительство упрямо делает те же смехотворные предложения, проявляет ту же непримиримость, так же отказывается прийти к соглашению.
«Нет, — думала она, — это не страх. Он мужествен. Он последователен. Он не должен поступать, как другие, не должен поддаваться, не должен идти на войну».
Не сказав ни слова, она подошла к нему и приникла к его груди.
«Он останется мне!» — внезапно подумала она, и сердце её забилось сильнее.
Жак обнял её и стоя, наклонившись к ней, целовал её лоб, наполовину скрытый волосами. Она изнемогала от нежности, чувствуя силу обнимавших её рук. Она старалась сделаться маленькой и лёгкой, чтобы он мог… она сама не знала, что… поднять её, унести… Она горела желанием расспросить его о поездке, но не решалась. Мягким прикосновением лица он заставил её приподнять голову, и его губы, коснувшись щеки, овальной гладкой щеки, дошли до рта, который оставался закрытым, сжатым, но не отворачивался. Она немного задохнулась под этим настойчивым поцелуем и, чтобы перевести дух, отстранилась, просунув руку между его лицом и своим. Её лицо было поразительно спокойно, серьёзно. Никогда ещё она не казалась такой рассудительной, исполненной такого сознания ответственности за свои поступки, такой решительной. Осторожным движением он снова страстно привлёк её к себе. Она покорилась без робости, без сопротивления. Она не желала сейчас ничего на свете, кроме вот этого ощущения его объятий. Целомудренно обнявшись, щека к щеке, они уселись на низкой кровати у окна, напоминавшей узкий диван. Несколько минут они сидели неподвижно, молча.
— И всё ещё нет письма от мамы, — сказала она вполголоса.
— Да, правда… Ваша матушка…
На секунду она рассердилась на него за то, что он так мало разделял снедавшую её тревогу.
— Никаких известий?
— Открытка из Вены, написанная на вокзале в понедельник: «Доехала благополучно». И всё.
Женни получила эту открытку накануне, в среду утром. И с тех пор в смертельном беспокойстве тщетно поджидала почту: ни писем, ни телеграмм. Она терялась в догадках.
Он рассеянным взглядом окидывал эту незнакомую ему комнату, вид которой так сильно взволновал бы его несколькими днями раньше. Это была маленькая комнатушка, светлая и аккуратно прибранная, оклеенная обоями в белую и голубую полоску. Камин служил туалетом; щёточки слоновой кости, подушечка для булавок, несколько фотографий, воткнутых за рамку зеркала. На столе закрытый бювар из белой кожи. Всё было на своём месте, если не считать нескольких наспех сложенных газет.
Еле слышно он шепнул ей на ухо:
— Ваша комната… — Затем, видя, что она не отвечает, он неопределённо заметил: — Я, право, не думал, что ваша матушка задержится за границей.
— Вы её не знаете! Мама никогда не отказывается от того, что решила. И теперь, очутившись там, она захочет выполнить всё, что задумала… Но удастся ли ей? Как вы думаете? Не опасно ли сейчас находиться в Австрии? Как по-вашему, что может случиться? И, по крайней мере, разрешат ли ей вернуться, в случае если она задержится?
— Не знаю, — признался Жак.
— Что можно сделать? У меня нет даже её адреса… Чем объяснить это молчание? Я думаю, что если бы она выехала обратно, то дала бы мне телеграмму… Значит, она осталась в Вене и, разумеется, пишет мне; очевидно, письма пропадают в пути… — Она с тревогой указала на лежавшие на столе газеты: — Когда читаешь о том, что происходит, поневоле дрожишь от страха…