— Знаю, — невозмутимо ответил Жак.
Несколькими часами позже половина внушительного состояния, оставленного г‑ном Тибо, за вычетом двухсот пятидесяти тысяч франков в южноамериканских процентных бумагах, — реализовать их в столь короткий срок оказалось невозможно, — была стараниями Стефани передана в осторожные и умелые руки, которые взялись менее чем через сутки предоставить этот анонимный дар в распоряжение Международного бюро.
LVI
Приблизительно в этот же час Антуан поднимался по лестнице министерства иностранных дел, чтобы сделать Рюмелю его обычное впрыскивание. В последнее время, особенно после возвращения министра, дипломат, не знавший отдыха ни днём, ни ночью, вынужден был отказаться от визитов на Университетскую улицу, а так как его переутомлённый организм более чем когда-либо нуждался в этом ежедневном подстёгивании, то было условлено, что доктор будет регулярно приходить в министерство. Антуан охотно пошёл на это нарушение своего расписания: двадцать минут, проведённых в кабинете Рюмеля, ежедневно вводили его в курс дипломатических дел, и он считал, что благодаря этой счастливой случайности принадлежит к узкому кругу лиц, наиболее осведомлённых во всём Париже.
Несколько человек ожидали приёма в зале и в соседней маленькой гостиной. Но привратник знал доктора и провёл его служебным ходом.
— Итак, — сказал Антуан, вынимая из кармана номер «Пари-Миди», — события разворачиваются?
— Tc-c! — произнёс Рюмель, поднимаясь с места и нахмурив брови. — Уничтожьте это, и поскорее… Мы немедленно дали опровержение! Правительство намерено возбудить судебное преследование за эту наглую утку. А пока что полиция уже наложила арест на всё, что осталось от тиража.
— Так, значит, это ложь? — спросил Антуан, сразу успокоившись.
— Н… нет.
Антуан, ставивший в это время свой ящик с инструментами на угол письменного стола, поднял голову и молча посмотрел на Рюмеля, который с измученным видом медленно раздевался.
— Сегодня ночью у нас действительно было жарко… — Тембр его голоса, приглушённого усталостью, показался Антуану изменившимся. — В четыре часа утра все мы были ещё на ногах, и нам было не слишком весело… Военный министр вместе с морским были срочно вызваны в Елисейский дворец, где уже находился премьер-министр. Там в течение двух часов действительно рассматривались… крайние меры.
— И… они не были приняты?
— Окончательно — нет. Пока ещё нет… Утром даже получена инструкция объявить, что атмосфера немного разрядилась. Германия взяла на себя труд официально нас предупредить, что она не проводит мобилизации: напротив, она ведёт «переговоры». С Веной и с Петербургом. Поэтому в данный момент нам трудно взять на себя инициативу, которая повлекла бы за собой риск…
— Но ведь этот германский жест — хороший знак!
Рюмель остановил его взглядом:
— Хитрость, мой друг! Не более как хитрость! Показная сдержанность, чтобы попытаться, если возможно, привлечь Италию на сторону Центральных держав. Жест, который фактически не может иметь никаких последствий: Германия знает не хуже нас, что Австрия больше не может, а Россия не хочет отступать.
— То, что вы говорите просто ошеломляет…
— Ни Австрия, ни Россия… ни остальные, впрочем… Да, дорогой мой, это-то и делает положение дьявольски трудным: почти везде, в каждом правительстве, есть ещё стремление к миру, но в то же время сейчас уже повсюду есть стремление к войне… Нет больше ни одного правительства, которое, оказавшись силою обстоятельств поставленным перед этой грозной гипотезой, не сказало бы себе: «В конце концов, это игра… и, быть может, удобный случай, — надо им воспользоваться!» Да, да! Вы отлично знаете, что каждая европейская нация всегда имеет про запас какую-то тайную цель, всегда стремится извлечь какую-то выгоду из той войны, в которую её могут втянуть…
— Даже мы?
— Самые миролюбивые из наших правителей уже говорят себе: «В конце концов, вот, пожалуй, удобный случай покончить с Германией… и снова завладеть Эльзас-Лотарингией». Германия надеется прорвать окружение, Англия — уничтожить германский флот и отхватить у немцев их торговлю и колонии. Каждый за катастрофой, которой он ещё хотел бы избежать, уже видит те барыши, которые, может быть, ему удастся получить, если… если эта катастрофа разразится.
Рюмель говорил тихим и монотонным голосом. Видимо, он до изнеможения устал говорить и в то же время был не в силах замолчать.
— Так что же? — спросил Антуан. Он испытывал чисто физическое отвращение к неуверенности, к ожиданию и в эту минуту почти предпочёл бы узнать, что война объявлена и остаётся только идти воевать.