Он ходил взад и вперёд по комнате, неловко поправляя воротничок, почти шатаясь, — как и Европа, — от сумятицы своих мыслей.
— Бедные министры! — пробурчал он. — Всякий бросает в них камнем… А между тем только они имели возможность спасти дело мира. И, быть может, это удалось бы им, если бы они могли посвятить всю свою энергию существу спора. Но главные их силы расходуются на то, чтобы оберегать самолюбие отдельных людей и наций! Это очень печально, друг мой…
Он остановился возле Антуана, который молча закрывал ящик с инструментами.
— И кроме того, — продолжал Рюмель, как бы невольно думая вслух, — дипломаты, члены правительства сейчас уже не единственные, кто решает… Здесь, на Кэ-д’Орсе, у всех нас создалось за последние дни впечатление, что время политики и дипломатии прошло… Теперь в каждой стране есть люди, которые одержали верх, — это военные… Сила у них: они кричат о защите национальной безопасности, и все гражданские власти капитулируют перед ними… Да, даже в наименее воинственных странах реальная власть находится уже в руках генеральных штабов… А раз дело дошло до этого, мой милый, раз дело дошло до этого… — Он сделал неопределённый жест. Кривая и бессмысленная улыбка опять появилась у него на губах.
Зазвонил телефон.
В течение нескольких секунд Рюмель пристально смотрел на аппарат.
— Дьявольский механизм, — прошептал он, не поднимая глаз. — Механизм, который как бы действует сам собой… Мы катимся в пропасть, словно поезд с неисправными тормозами. Увлечённый собственной тяжестью, он мчится теперь под уклон с быстротой, возрастающей с минуты на минуту… с головокружительной быстротой. Кажется, что события выскользнули из рук… что они движутся, движутся сами собой… и никто ими не управляет, никто их не хочет… Никто… Ни министры, ни короли. Нет ни одного имени, которое бы можно было назвать… У всех нас такое ощущение, словно мы захвачены, обобраны, обезоружены, обмануты — неизвестно кем, неизвестно как. Каждый делает то, что он отказывался делать, то, чего никоим образом не хотел делать ещё накануне. Словно все ответственные лица стали игрушками… игрушками каких-то таинственных сил, которые управляют событиями откуда-то сверху, издалека…
Он положил руку на телефон, продолжал смотреть на него рассеянным взглядом. Наконец он выпрямился. И, прежде чем взять трубку, дружески кивнул Антуану.
— До завтра, мой друг… Извините, я вас не провожаю.
LVII
Антуан вышел из министерства до того усталый, возбуждённый, потрясённый, что решил, хотя день у него был очень загружен, сначала отдохнуть минутку дома, а потом уже продолжать визиты. Он повторял про себя, не вполне ещё веря в то, что это возможно: «Может быть, через месяц… меня мобилизуют… Полная неизвестность…»
Войдя в подъезд, он заметил молодого человека, который выходил из вестибюля. Увидев его, тот остановился.
Это был Симон де Батенкур.
«Муж!» — подумал Антуан, сразу насторожившись.
Он узнал его не сразу, хотя прежде неоднократно встречался с ним — и не далее, как в прошлом году, когда пришлось положить в гипс девочку Анны.
Симон начал оправдываться:
— Я думал, что сегодня ваш приёмный день, доктор… На всякий случай я записался на завтра, но мне так хотелось бы сегодня же вечером уехать обратно в Берк… Если это не очень вас затруднит…
«Какого чёрта ему от меня надо?» — подозрительно спросил себя Антуан. Он решил играть честно и не уклоняться от разговора.
— Десять минут… — произнёс он не слишком приветливо. — Прошу извинить, но сегодня я буду занят визитами весь день. Поднимитесь вместе со мной.
Бок о бок с этим человеком в узкой кабинке лифта, где смешивалось их дыхание, Антуан, скованный враждебным чувством, которое ещё усугублялось каким-то необъяснимым отвращением, повторял про себя: «Муж Анны… Муж…»