Прецель и Цецилия пожали им руки.
Желявский тихо покачивал головой, по-прежнему улыбаясь.
— Знаешь ли, что я думаю? — сказал он, повернувшись на этот раз к Жаку. — Я думаю, что для порабощения масс ваши демократические режимы — ну, все ваши республики и парламентские монархии — это орудия, быть может, столь же ужасные и ещё более коварные, чем наш постыдный царизм…
— Поэтому, — резко заявил Митгерг, который всё слышал, — прав был Пилот, когда однажды вечером сказал: «Борьба против демократии всеми средствами, вплоть до кровопролития — вот первостепенная задача революционного действия!»
— Простите, — возразил Жак. — Прежде всего Пилот имел в виду только Россию, русскую революцию; и говорил он, что русская революция должна была не начинать с буржуазной демократии, а сразу стать пролетарской… А потом, не будем преувеличивать: можно всё-таки с пользой работать и в рамках демократического строя… Например, Жорес… Всё, что социалисты уже завоевали во Франции и ещё более в Германии…
— Нет, — сказал Митгерг, — революция или эмансипация в рамках демократического строя — это две разные вещи! Во Франции вожди стали наполовину буржуа. Они утратили чистоту революционного духа!
— Послушаем немножко, что говорят рядом, — прервал Буассони, лукаво подмигивая в сторону открытой двери.
— Мейнестрель там? — спросил Прецель.
— Разве ты не слышишь его? — сказал Митгерг.
Они замолчали и прислушались. Голос Мейнестреля звучал однообразно и чётко.
Желявский взял Жака под руку.
— Пойдём, послушаем и мы тоже…
VII
Жак выбрал себе место рядом с Ванхеде, который, скрестив руки и полузакрыв глаза, стоял, прислонившись к пыльной полке, куда Монье складывал старые брошюры.
— А я, — говорил Траутенбах, немецкий еврей, светло-рыжий и курчавый, живший обычно в Берлине, но часто наезжавший в Женеву, — я не верю, что можно добиться толку легальными средствами! Это робкие методы, интеллигентские!
Он повернулся к Мейнестрелю, ожидая от него знака одобрения. Но Пилот, сидевший в центре группы рядом с Альфредой, раскачивался на стуле, устремив взгляд в пространство.
— Уточним! — сказал Ричардли, высокий человек с чёрными волосами, подстриженными ёжиком. (Три года назад этот космополитический кружок объединился вокруг него, и до появления Мейнестреля он был душой группы. Впрочем, он сам стушевался перед авторитетом Пилота и теперь тактично и преданно играл при нём роль второй скрипки.) — Сколько стран, столько и решений вопроса… Можно допустить, чтобы в некоторых демократических странах, как, например, во Франции и в Англии, революционное движение пользовалось легальными методами… До поры до времени! — Говоря, он выдвигал вперёд подбородок — острый и волевой. Его бритое лицо с белым лбом, обрамлённым чёрными волосами, казалось на первый взгляд довольно приятным, однако его агатовым глазам недоставало мягкости, от уголков тонких губ тянулись чёрточки, как будто они были надсечены, а в голосе чувствовалась неприятная сухость.
— Трудность заключается в том, — заговорил Харьковский, — чтобы угадать, в какой момент следует перейти от легальных средств к насилию и восстанию.
Скада поднял свой горбатый нос.
— Когда давление пара слишком сильно, крышка сама собой слетает с самовара!
Раздался смех — жестокий смех, то, что Ванхеде называл «их каннибальским смехом».
— Браво, азиат! — закричал Кийёф.
— До тех пор, пока капиталистическая экономика располагает государственной властью, — заметил Буассони, проводя своим маленьким язычком по розовым губам, — борьба народа за демократические свободы не может содействовать развитию подлинной револю…
— Разумеется! — бросил Мейнестрель, даже не взглянув на старого педагога.
Наступило молчание.
Буассони хотел продолжить:
— История учит… Посмотрите, что произошло из-за…
На этот раз его прервал Ричардли:
— Ну да, история! Позволяет ли нам история думать, что можно предвидеть, что можно заранее назначить срок начала революции? Нет! В один прекрасный день самовар взрывается… Движение народных сил не поддаётся прогнозам.
— Это ещё вопрос! — заявил Мейнестрель не допускающим возражений тоном.
Он замолчал, но все, кто был знаком с его привычками, поняли, что он собирается говорить.
На собраниях он обычно молча продумывал свою мысль, долго не вмешиваясь в спор. Только время от времени прерывал споривших короткими восклицаниями вроде загадочного: «Это ещё вопрос!» — или уклончивого и обезоруживающего: «Разумеется!» В других устах это производило бы комическое впечатление. Но острота его взгляда, твёрдость голоса, напряжённая воля и мысль, которые угадывались в нём, вовсе не располагали к улыбке и привлекали внимание даже тех, кого отталкивала резкость его манер.