— Вот я и на заметке.
Женни уцепилась за его руку. Её лицо исказилось.
— Что они с вами сделают? — спросила она глухим голосом.
— Разумеется, ничего!
Стефани рассмеялся.
— Что они могут с нами сделать? У нас всё в полном порядке.
— Единственно, что меня немного смущает, — признался Жак, — это то, что я дал свой адрес, назвал отель Льебара.
— Ты завтра же переедешь оттуда — и всё тут.
Вечер был тёплый. В переулке пахло чем-то затхлым. Женни прижималась к Жаку. Её силы иссякли от пережитого волнения. На неровных камнях мостовой она оступилась, у неё подвернулась нога, и она бы упала, если б он не держал её под руку. На минуту она остановилась и прислонилась плечом к стене какого-то сарая. Нога у неё болела.
— Ах, Жак, — прошептала она, — я так устала.
— Опирайтесь на меня.
Слабая, утомлённая, она вызывала в нём ещё большую нежность.
Переулок примыкал к бульвару, где последние шумные группы постепенно расходились.
— Садитесь оба на эту скамью, — распорядился Стефани. — Я побегу вперёд, чтобы не опоздать на последний трамвай. Около Ратуши есть стоянка такси. Я пришлю вам машину.
Когда три минуты спустя машина остановилась у тротуара, Женни стало стыдно за свою слабость.
— Это глупо. Я отлично смогла бы дойти до трамвая…
Она сердилась на себя за то, что служит помехой в жизни Жака; ведь для неё всегда было вопросом чести обходиться без всяких услуг.
Но, очутившись в автомобиле, она сейчас же сняла шляпу и вуаль, чтобы теснее прижаться к нему. Она чувствовала, как вздымается у её щеки эта горячая мужская грудь, где гулко билось сердце. Не поворачивая головы, она подняла руку и ощупью нашла лицо Жака. Он улыбнулся, и она заметила это, коснувшись его рта. Тогда, словно ей только и нужно было убедиться, что он действительно тут, она убрала руку и снова уютно устроилась в его объятьях.
Машина замедлила ход. «Уже?» — подумала она с сожалением. Но она ошиблась — они ещё не доехали: она узнала Орлеанские ворота, таможню.
Она прошептала:
— Где вы будете ночевать?
— Да у Льебара. А что?
Она хотела что-то сказать, но промолчала. Он нагнулся к ней. Она закрыла глаза. Губы Жака надолго задержались на её опущенных веках. В её ушах звенели невнятные слова: «Моя дорогая… Моя любимая… Любимая…» Она почувствовала, как тёплый рот скользнул вдоль её щеки, слегка коснулся носа, дошёл до её губ, которые инстинктивно сжались. Он не решился настаивать, поднял голову и, ещё крепче обняв её, страстно привлёк к себе. Теперь она сама протянула ему губы, но он этого не заметил: он уже выпрямился. Он отстранился и открыл дверцу. Тогда она заметила, что машина остановилась. Давно уже? Она увидела фасад, подъезд своего дома.
Он вышел первый и помог ей. Пока он расплачивался с шофёром, она, как лунатик, сделала три шага, отделявшие её от звонка. На секунду её охватило безумное искушение. Но что, если вернулась мать?… При мысли о г‑же де Фонтанен она испытала резкое потрясение, и всё её беспокойство снова вернулось к ней. Дрожащей рукой она нажала кнопку звонка.
Когда Жак подошёл к ней, дверь уже полуоткрылась, и перед швейцарской зажёгся свет.
— Завтра? — поспешно опросил он.
Она утвердительно кивнула головой. Она не могла выговорить ни слова. Он взял её руку и сжал в своих.
— Не утром… — продолжал он прерывающимся голосом. — В два часа, хорошо? Я приду?
Она снова кивнула головой в знак согласия, затем отняла у него руку и толкнула створку двери.
Он увидел, как она напряжённой походкой прошла освещённую полосу и скрылась во мраке, не обернувшись. Тогда он отпустил дверь.
LIX
У Льебара Жак почти совсем не спал.
Переворачиваясь с боку на бок на своей узкой железной кровати, он двадцать раз спрашивал себя, не возвещает ли белёсое стекло приближения утренней зари, пока не погрузился на два часа в тяжёлый сон, после которого очнулся разбитый и мрачный.
На улице наконец рассвело.
Он оделся, уложил в саквояж то немногое, что у него было, увязал в пачку бумаги, затем придвинул к окну стул и долго сидел, облокотясь на подоконник, не в состоянии думать о чём-либо определённом. Образ Женни вновь и вновь проходил перед его глазами. Ему бы хотелось, чтобы она была здесь, рядом, молчаливая, неподвижная, хотелось ощущать прикосновение её плеча, щеки, как вчера в автомобиле… Как только он оказывался вдали от неё, у него находилось столько всего, о чём надо было ей рассказать… Он смотрел на улицу, на набережную, которые постепенно начинали свою утреннюю жизнь — жизнь подметальщиков и разносчиков молока. Мусорные ящики ещё стояли, выстроившись в ряд, вдоль сточных канав. В угловом доме напротив ставни были закрыты везде, кроме нижнего этажа, который занимал торговец фаянсом; сквозь стёкла виднелись груды не имеющих названия безделушек, наполовину закрытых соломой, разрозненные сервизы, китайские расписные вазы, бонбоньерки, статуэтки вакханок, бюсты великих людей. Внизу, на ярко-красных ставнях мясника-еврея, висела позолоченная вывеска с еврейской надписью, надолго приковавшая взгляд Жака.