Ровно в семь часов, решив, что можно уже расплатиться за ночлег, он вышел, купил газеты и, пройдя с ними на набережную, сел на скамейку.
Было почти холодно. Бледный туман плавал вдали, над собором Парижской богоматери.
С отвращением и ненасытной жадностью Жак читал и перечитывал телеграммы и комментарии, которые без конца повторялись в разных газетах, словно отражаясь в бесчисленных зеркалах, поставленных друг против друга.
Вся пресса на этот раз единодушно била тревогу. Статья Клемансо в «Ом либр» была озаглавлена: «На краю пропасти», «Матэн» жирным шрифтом признавалась на первой странице: «Момент критический».
Большая часть республиканских газет, подпевала правым, порицала французскую социалистическую партию за то, что «при настоящем положении вещей» она согласилась на организацию в Париже Международного конгресса в защиту мира.
Жак не решался расстаться со своей скамейкой, начать этот новый день — пятницу 31 июля… Однако газеты постепенно вывели его из оцепенения, помогли возобновить связь с окружающим миром. С минуту он боролся со смутным желанием бежать сейчас же, утром, на улицу Обсерватории. Но вдруг понял, что это искушение было вызвано скорее малодушным страхом перед жизнью, чем чувством к Женни. Он устыдился. Война не была неизбежной, игра не была ещё проиграна, ещё можно было кое-что сделать… Во всех кварталах Парижа люди вставали сейчас, чтобы бороться… К тому же он предупредил Женни, что придёт к ней не раньше двух часов.
Было ещё слишком рано, чтобы идти в «Юманите», но можно было пойти в «Этандар». Он не знал, где бы оставить саквояж. Не отнести ли его к Мурлану?
Мысль о посещении старика типографа подняла его с места. Он дойдёт пешком до площади Бастилии по набережным. Прогулка окончательно вернёт ему равновесие.
Двери «Этандар» были заперты.
«Зайду попозже», — подумал Жак. И, чтобы убить время, решил заглянуть к Видалю, книготорговцу в предместье Сент-Антуан; задняя комната в его лавке служила местом сборищ для группы анархиствующих интеллигентов, издававших «Элан Руж». Жаку случалось помещать там рецензии о немецких и швейцарских книгах.
Видаль был один. Он сидел без пиджака за столом, возле окна, и перевязывал бечёвкой брошюры.
— Никого ещё нет?
— Видишь сам.
Неприязненный тон Видаля удивил его.
— Почему? Рано?
Видаль пожал плечами:
— Вчера тоже было не слишком много народа. Само собой, никому не хочется, чтобы его сцапали… Читал ты это? — спросил он, указывая на книгу, несколько экземпляров которой лежали на столе.
— Да.
Это был «Дух возмущения» Кропоткина.
— Замечательно! — сказал Видаль.
— Разве уже были обыски? — спросил Жак.
— Кажется… Здесь — нет. Во всяком случае, пока ещё нет. Но всё уже чисто, пускай приходят… Садись.
— Не буду тебе мешать. Я ещё зайду.
На улице, когда он собирался перейти дорогу, к нему вежливо подошёл полицейский:
— Документы при вас?
Метрах в двадцати трое мужчин, судя по внешности полицейские в штатском, стояли на тротуаре и смотрели. Полицейский молча перелистал паспорт и вернул его с поклоном.
Жак закурил папиросу и отошёл, но ему было не по себе. «Два раза за двенадцать часов, — подумал он. — Словно у нас уже осадное положение». Он сделал несколько шагов по улице Ледрю-Роллена, чтобы проверить, не следят ли за ним. «Они не удостоили меня этой чести…»
Тут ему пришла мысль, раз уж он оказался в этих краях, заглянуть в «Модерн бар» — кафе на улице Траверсьер, центр социалистической секции Третьего округа, особенно активной. Казначей её, Бонфис, был другом детства Перинэ.
— Бонфис? Вот уже два дня, как он и носа сюда не показывал, — сказал содержатель кафе. — Впрочем, я никого ещё не видел сегодня утром.
В эту минуту человек лет тридцати, с пилой, висевшей на ремне у него за плечами, вошёл в бар, ведя велосипед.
— Здравствуйте, Эрнест… Бонфис здесь?
— Нет.
— А кто-нибудь из наших?
— Никого.
— Гм… И никаких новостей?
— Никаких.
— Всё ещё ждут инструкций Центрального комитета?
— Да.
Краснодеревец молча бросал вокруг вопросительные взгляды и, как рыба, шевелил ртом, передвигая прилипший к губам окурок.