— Куда? — спросила кассирша.
— Не знаю. Мы вышли на балкон. Весь город был у окон. Не слышно было ни одного крика, ни одного слова. Они убегали, как воры… без музыки, в походной форме… Потом потянулись полковые обозы, повозки с снаряжением… Они шли и шли. До самого утра.
— В мэрии, — подхватил муж, — вывесили приказ о реквизиции лошадей, мулов, повозок, даже фуража!
— Всё это скверно пахнет, — заявила кассирша с заинтересованным и почти довольным видом.
— Запас третьей очереди уже призван, — сказал кто-то.
— Старики! Да что вы!
— Да, да! — подтвердил официант, остановившись с каким-то блюдом. — Видно, им надо было собрать людей заранее, чтобы охранять мосты, узловые станции, словом — всё, чему грозит опасность… Я хорошо это знаю: у меня родного брата, — а ему уже сорок три, и живёт он около Шалона, — вдруг вызвали на вокзал. Там ему надели на башку старую фуражку, нацепили на куртку подсумки, дали в руки винтовку и — марш! Не угодно ли вам стать часовым у виадука? А тут, знаете ли, шутки плохи: чтобы подойти к мосту, нужен пропуск. Если его нет, приказано стрелять! Видно, кругом уже бродят шпионы.
— Я иду на второй день, — заявил, хотя никто его не спрашивал, маляр в белой холщовой блузе. Он сказал это, ни на кого не глядя, опустив глаза на рюмку, которую вертел в руке.
— Я тоже, — произнёс чей-то голос.
— А я — на третий! — вскричал толстый добродушный водопроводчик. — Но мне в Ангулем! И вы понимаете, что прежде чем пруссаки появятся у берегов Шаранты…
Он лихо подтянул мешок с инструментами, болтавшийся у него за спиной, и, усмехаясь, пошёл к двери.
— Впрочем, мне наплевать. Там будет видно… Надо же что-нибудь делать!
— Чему быть, того не миновать, — поучительно произнесла в заключение кассирша.
Жак сжимал кулаки. Молчаливый, напряжённый, он с изумлением всматривался в лица: он думал найти на них бурный протест, следы возмущения. Напрасно. Все эти люди были, по-видимому, захвачены событиями так неожиданно, что они ощущали себя выбитыми из колеи, ошеломлёнными, а быть может, под маской молодечества, и напуганными, но покорившимися или готовыми покориться.
Он встал, взял свой саквояж и поспешно вышел. Он испытывал сейчас особенное желание, даже потребность, повидаться с Мурланом.
Засунув руки в карманы чёрной блузы, старик типограф расхаживал по трём комнатам своей квартирки в нижнем этаже, где были распахнуты все двери. Он был один. Не останавливаясь, он крикнул: «Войдите!» — и обернулся лишь тогда, когда гость закрыл за собой дверь.
— Это ты, мальчуган?
— Здравствуйте. Нельзя ли мне оставить у вас это? — сказал Жак, поднимая свой саквояж. — Немного белья без меток. Никаких документов, никаких имён.
Мурлан утвердительно кивнул головой. Его взгляд оставался гневным и жёстким.
— Чего ради ты ещё торчишь здесь? — спросил он резко.
Жак посмотрел на него, озадаченный.
— Чего ты ждёшь, почему не убираешься восвояси? Разве вы не чувствуете, что на этот раз всё кончено, дурачьё?
— И это говорите вы? Вы, Мурлан?
— Да, я, — ответил он своим замогильным голосом.
Он стряхнул хлебные крошки, застрявшие у него в бороде, снова засунул руки в карманы и опять зашагал взад и вперёд.
Жак никогда ещё не видел у него такого расстроенного лица, таких потухших глаз. Надо было подождать, пока вспышка пройдёт. Он без приглашения взял стул и сел.
Мурлан два или три раза обежал все комнаты, словно зверь в клетке, потом остановился перед Жаком.
— На что ты рассчитываешь сейчас? — крикнул он. — На твои пресловутые «рабочие массы»? На всеобщую забастовку?
— Да! — твёрдо произнёс Жак.
Старый типограф, так похожий на Христа, судорожно пожал плечами.
— Всеобщая забастовка? Как бы не так! Кто говорит о ней сегодня? Кто ещё смеет о ней думать?
— Я!
— Ты? Так ты не видишь, что это жалкое стадо, которое хотелось бы спасти даже против его воли, в подавляющем большинстве состоит из забияк, задир, головорезов, всегда готовых принять вызов?… Из людей, которые первыми схватятся за винтовки, как только их уверят в том, что хоть один немец перешёл границу?… Если взять каждого в отдельности — это обычно славный малый, который говорит, что никому не хочет зла, и сам в это верит. Но в нём есть ещё целые залежи хищных разрушительных инстинктов — инстинктов, которых он стыдится и которые скрывает, но которые, несмотря ни на что, кипят в нём, и он всегда рад их удовлетворить, как только ему предоставляют для этого удобный случай… Человек есть человек, ничего с этим не поделаешь!… Итак, если нельзя рассчитывать на отдельные личности, на кого же ты рассчитываешь? На вождей? На каких вождей? На вождей европейского пролетариата? Или на наших? На наших милых избранников, на социалистических депутатов? Ты, значит, не видишь, что они делают? Они снова и снова кричат о своём доверии к Пуанкаре! Ещё немного — и они заранее подпишутся под объявлением войны, которое будет исходить от него!