— Очевидно, этот Грей — тип добросовестного англичанина, чуточку недоверчивого, чуточку боязливого, человека не слишком широкого кругозора, но вполне лояльного и в мыслях и в действиях. Полная противоположность тому, что думаешь о нём ты, — сказал он, обращаясь к брату.
— Я сужу о нём по его политике, — ответил Жак.
— Рюмель превосходно объясняет его политику! Но это сложно, и, разумеется, я не припомню всего, что он мне говорил!… — Антуан вздохнул и провёл рукой по лбу. — Прежде всего у Грея связаны руки, и он не может громко заявить о прочном союзе с Францией. В кабинете есть люди, склонные ориентироваться на Германию, например, Холден. Что же касается английского народа, то он до самых последних дней был больше озабочен ирландскими осложнениями, чем последствиями сараевского убийства; и он категорически отверг бы мысль идти драться на континент для защиты Сербии… Так что, если бы даже у Грея и было поползновение раньше и с большей прямотой втянуть Англию в конфликт, он рисковал бы не встретить поддержки ни у своих коллег, ни у своего парламента, ни у своей страны.
Он налил себе стакан вина, что редко делал за завтраком, и выпил его залпом.
— Это ещё не всё, — продолжал он. — Вопрос этот, как всегда, относится также и к области психологии. По-видимому, Грей с первого дня отлично сознавал, что мир и война целиком зависят от Англии. Но он отдавал себе отчёт также и в том, что оружие, находящееся у него в руках, обоюдоостро. Представьте себе, что английское правительство неделю назад громогласно заявило бы Франции и России о том, что окажет им военную поддержку.
— …Берлин немедленно переменил бы тон, — перебил его Штудлер. — Германия забила бы отбой, заставила бы Австрию втянуть свои когти, и всё кончилось бы полюбовным соглашением — после торга между министерствами иностранных дел.
— Это возможно, но это ещё не факт. И, по-видимому, у Грея были все основания опасаться противоположного: если бы Россия получила достоверные сведения о том, что она может рассчитывать не только на французские деньги и армию, но и на флот и деньги англичан, то искушение начать партию с такими козырями, без сомнения, стало бы у неё непреодолимым… Под этим углом зрения, — продолжал Антуан, посматривая на Жака, — поведение Грея выглядит совсем по-иному. Начинаешь понимать, что именно безусловное желание спасти мир и заставило его пойти на такую двойную игру. Он сказал Франции: «Будьте осторожны, воздействуйте на Россию; она может вовлечь вас в конфликт, в котором вы не должны рассчитывать на нас, — помните это». И в то же время он говорил Германии: «Берегитесь. Мы не одобряем вашей непримиримости. Не забывайте, что наш флот в Северном море мобилизован и что мы никому не обещали оставаться нейтральными».
Штудлер пожал плечами.
— При всей своей добросовестности твой Грей, выходит, очень наивный человек. Потому что Россия через свою разведывательную службу не могла не знать об угрозах Лондона Берлину, что естественным образом побуждало её надеяться на поддержку Англии. А в это самое время германская разведка информировала Берлин о малоутешительных речах, обращённых Англией к Франции и России… Таким образом, Германия не имела оснований принимать английскую угрозу всерьёз… И в конечном итоге эта двойная игра, без сомнения, оказалась на руку войне!
Кстати сказать, почти к тому же выводу пришёл и Рюмель, но Антуан не упомянул об этом ни одним словом. Он тщательно отделял известия общего характера, которые считал возможным, не совершая нескромности, передавать своим сотрудникам, от всего того, что в непринуждённой беседе дипломата казалось ему личными взглядами и конфиденциальными сообщениями последнего. Присутствие Жака побуждало его к ещё большей осмотрительности, чем обычно. Поэтому он не собирался рассказывать о том, что в высших сферах уже зондируют почву с целью разузнать, не наступил ли подходящий момент спешно обратиться с прямым призывом о помощи к Великобритании в форме хотя бы личного письма президента республики к королю Георгу. По этой же причине он поостерёгся даже намекнуть о некоем определённом событии, которое, по словам Рюмеля, заставило Грея бросить наконец на весы британский меч во время его вчерашней беседы с германским послом. Видимо, позавчера, 29 июля, немцы совершили грубую тактическую ошибку: «Обещайте нам английский нейтралитет, — вот что, в кратких словах, будто бы сказали они в Лондоне, — и мы обязуемся после нашей победы соблюдать территориальную неприкосновенность Франции; мы отберём у неё только колонии». Эти заносчивые слова, ещё усугублённые отказом взять на себя обязательство не нарушать в случае конфликта бельгийский нейтралитет, вызвали, по словам Рюмеля, негодование Foreign office, повлекли за собой франкофильский поворот в умах всех членов кабинета и побудили английское правительство более открыто перейти на франко-русскую сторону.