— Исаак! — позвал Антуан.
Штудлер подошёл. Антуан протянул ему конверт.
— Посмотри, филадельфийский институт наконец решился ответить… — И по привычке добавил: — Приложить к делу.
Штудлер с удивлением посмотрел на него и не взял письма. Антуан криво усмехнулся и бросил конверт в корзину.
Теперь только Жуслен и Жак продолжали стоять в углу просторной комнаты.
— Врач или не врач, — сказал Жак, не глядя в сторону брата, но голосом более громким, чем если бы он обращался только к своему собеседнику, — врач или не врач, но каждый мобилизованный, который является на призывной пункт, поддерживает таким образом националистическую политику и соглашается на войну. По-моему, вопрос остаётся одинаковым для всех: достаточно ли распоряжения правительства, чтобы ты согласился принять участие в этой бойне?… Если бы даже я и не был… тем, что я есть, — продолжал он, наклоняясь к Жуслену, — если бы даже я был покорным гражданином, довольным установлениями своей страны, я не допустил бы, чтобы, какое бы то ни было соображение государственной пользы могло заставить меня нарушить мой моральный долг. Государство, которое присвоило себе право насиловать совесть тех, кем оно управляет, не может рассчитывать на их содействие. И общество, которое не отдаёт себе отчёта в основном — в моральной ценности отдельной личности, — не заслуживает ничего, кроме презрения и протеста!
Жуслен покачал головой.
— Я был яростным дрейфусаром, — сказал он вместо ответа.
Антуан, который, казалось, был чем-то занят за письменным столом, круто повернулся.
— Вопрос поставлен неверно, — произнёс он резко. Не переставая говорить, он встал и, глядя на брата, вышел один на середину комнаты. — Демократическое правительство, каким является наше правительство, — пусть даже его политика и оспаривается оппозиционным меньшинством, — стоит у власти только потому, что оно законно представляет волю большинства. Вот этой-то коллективной воле нации и подчиняется мобилизованный, когда он идёт на призывной пункт, — независимо от его личного мнения о политике правительства, стоящего у власти!
— Ты ссылаешься на большинство! — сказал Штудлер. — Но ведь большинство граждан, — чтобы не сказать — все без исключения, — хочет сейчас, чтобы войны не было.
Жак заговорил снова.
— Во имя чего, — спросил он, неловко избегая прямо обращаться к брату и стараясь всё время смотреть на Жуслена, — во имя чего станет это большинство жертвовать продуманными, законными принципами и ставить покорность гражданина выше самых священных своих убеждений?
— Во имя чего? — вскричал Руа, внезапно выпрямившись, словно он получил пощёчину.
— Чего? — как эхо, отозвался голос г‑на Шаля.
— Во имя общественного договора, — твёрдо произнёс Антуан.
Руа посмотрел на Жака, потом на Штудлера, точно ожидая, чтобы они возразили. Затем он пожал плечами, круто повернулся, быстро подошёл к креслу, стоявшему далеко, в амбразуре одного из окон, и уселся спиной к говорившим.
Антуан, опустив глаза, нервно помешивал ложечкой в чашке и, казалось, ушёл в себя.
Наступило молчание, которое нарушил Жуслен.
— Я очень хорошо вас понимаю, патрон, — сказал он мягко, — и, пожалуй, в итоге думаю то же, что и вы… Для нас, для нашего поколения, поколения зрелых людей, современное общество, несмотря на его недостатки, это всё же реальность. Это готовый и относительно прочный фундамент, построенный предыдущими поколениями и оставленный ими нам, фундамент, на котором и мы, в свою очередь, нашли своё равновесие… Я тоже отдаю себе в этом отчёт, и очень ясный.
— Вот именно, — произнёс Антуан. Не поднимая головы, он продолжал вертеть ложку. — Каждый из нас в отдельности — существо слабое, одинокое, беспомощное. Нашей силой, — во всяком случае, большей частью этой силы, возможностью плодотворно применять эту силу, — мы обязаны социальной группировке, которая нас объединяет, которая приводит в систему наши индивидуальные энергии. И при современном состоянии мира это для нас не миф. Это нечто определённое, ограниченное в пространстве. И это называется — Франция…
Он говорил медленно, грустным, но твёрдым тоном, словно всё это было давно продумано им и он рад был случаю высказаться.
— Все мы — члены одного национального общества, и на практике все мы ему подчиняемся. Между нами и этим сообществом, которое позволяет нам быть тем, что мы есть, жить почти в полной безопасности и устраивать в его рамках нашу жизнь — жизнь цивилизованных людей, — между нами и им уже тысячелетия существует общепризнанная связь, договор — договор, который обязывает нас всех! Тут не может быть вопроса о выборе, это непреложный факт… До тех пор, пока люди будут жить в обществе, отдельные личности не смогут, мне кажется, по собственной прихоти считать себя свободными от своих обязанностей по отношению к обществу, которое их охраняет и благами которого они пользуются.