Жак высвободился спокойно, но твёрдо:
— Я буду продолжать бороться против войны! До конца! Всеми средствами! Всеми!… Включая, если понадобится, революционный саботаж! — Он невольно понизил голос. У него не хватало дыхания, он замолчал. — Я сказал это… Я и сам не знаю… — продолжал он после короткой паузы. — Но что несомненно, Антуан, совершено несомненно, — я не буду солдатом. Никогда!
Он сделал усилие, чтобы улыбнуться в последний раз, кивнул головой в знак прощания и пошёл к двери. Брат не пытался удержать его.
LXII
Жак застал Женни одну, в костюме, уже готовую выйти из дому; лицо её осунулось, она была в состоянии лихорадочного возбуждения. Никаких вестей от матери, ни одного письма от Даниэля. Она терялась в догадках. Газетные новости привели её в ужас. И главное — Жак опаздывал; преследуемая воспоминанием о полицейских Монружа, она убедила себя, что с ним что-то случилось. Не в силах выговорить ни слова, она бросилась в его объятия.
— Я пытался, — сказал он. — навести справки о положении иностранцев, находящихся в Австрии… Незачем себя обманывать: там осадное положение. Разумеется, германские подданные могут ещё возвращаться к себе. Итальянцы, может быть, тоже, хотя отношения между Италией и Австрией очень натянуты… Но французы, англичане и русские… Если ваша матушка не выехала из Вены несколько дней назад, — а в этом случае она была бы уже здесь, — сейчас уже слишком поздно… По-видимому, ей помешают выехать…
— Помешают? Каким образом? Её посадят в тюрьму?
— Да нет, что вы! Просто ей будет отказано в разрешении сесть в поезд… В течение недели или, может быть, двух, пока положение не выяснится, пока не будут урегулированы международные отношения…
Женни ничего не ответила. Одним своим присутствием Жак сразу избавил её от тревог, созданных её воображением. Она прижалась к нему, бездумно отдаваясь долгому поцелую, повторения которого она ждала со вчерашнего дня. И наконец высвободилась из его объятий, но лишь для того, чтобы прошептать:
— Я не хочу больше оставаться одна, Жак… Возьмите меня с собой… Я не хочу больше расставаться с вами!
Они пошли пешком по направлению к Люксембургскому саду.
— Давайте сядем в трамвай на площади Медичи, — сказал Жак.
Большой сад был сегодня необычно безлюден. Налетавший ветерок шелестел в вершинах деревьев. Пряный запах индийской гвоздики поднимался от цветочных клумб. Уединившись на скамейке, стоявшей у цветников, мужчина и женщина, — их лиц не было видно, так низко нагнулись они друг к другу, — казалось, заполняли пространство вокруг любовным трепетом.
За решётчатой оградой Жака и Женни вновь встретил город — город, лихорадочно возбуждённый под нависшей угрозой; шум его казался отголоском страшных известий, которыми в этот прекрасный летний день обменивались страны, находившиеся на разных концах Европы. За два дня Париж, уже успевший опустеть, как всегда летом, внезапно снова наполнился людьми. Газетчики перебегали площадь, выкрикивая экстренные выпуски. Пока Жак и Женни ждали трамвая, мимо них проехал запряжённый парой лошадей вокзальный омнибус: внутри теснились родители, дети, няньки; на крыше, в груде багажа, виднелась детская коляска, сетка для ловли креветок, большой зонт от солнца.
— Упрямцы! Они бросают вызов судьбе! — прошептал Жак.
На улице Суфло, на бульваре Сен-Мишель, на улице Медичи ни на секунду не прекращалось движение. Однако это был не обычный трудовой Париж будней и не тот Париж, который слоняется без дела в солнечный воскресный день. Это был потревоженный муравейник. Прохожие шли быстро, но их рассеянный вид, их колебания, куда повернуть — налево или направо, — всё это ясно говорило, что большинство из них идёт, не имея определённой цели: не в силах оставаться наедине с собой и с миром, они бросили свои жилища, свою работу с одной лишь мыслью — бежать, получить возможность хоть на минуту вверить тяжесть своей души общему потоку человеческой тревоги, наводнившему улицу.
Безмолвная и близкая, как тень, Женни весь день сопровождала Жака: от Латинского квартала до Батиньоля, от Гласьер до площади Бастилии, от набережной Берси до Шато-д’О. Повсюду те же новости, те же рассуждения то же негодование; и уже повсюду те же согнутые плечи, та же покорность судьбе.
Минутами, когда они снова оказывались одни, Женни самым естественным тоном заговаривала о себе или о погоде: «Я напрасно надела вуаль… Давайте перейдём на ту сторону и посмотрим цветы в витрине… Жара спала. Чувствуете? Сейчас уже можно дышать…» И эти наивные фразы внезапно ставившие в один ряд витрину цветочного магазина, европейские проблемы и температуру, немного раздражали Жака. Тогда он устремлял на девушку равнодушный, тяжёлый взгляд, и мрачный отчуждённый огонь этих глаз внезапно пугал Женни. Иногда же, смягчённый, он отворачивался и спрашивал себя: «Имею ли я право впутывать её во всё это?»