Постепенно плотные ряды раздвинулись; теперь можно было двинуться в путь.
— Идёмте.
Как дойти до улицы Круассан? О том, чтобы пробиться сквозь кордон, охранявший перекрёсток, или пройти до Больших бульваров через улицу Монмартр, не могло быть и речи.
— Обойдём кругом, — сказал Жак. — Пройдём улицей Фейдо и переулком Вивьен!
Они вышли из переулка и хотели было выбраться из давки бульвара Монмартр, как вдруг непреодолимый напор толпы закружил их, увлёк за собой.
Они попали в самую гущу манифестации: колонна молодых патриотов, потрясавших флагами и оравших «Марсельезу», хлынула с бульвара Пуассоньер потоком, который заливал улицу во всю ширину и отбрасывал назад всё, что находилось на его пути.
— Долой Германию!… Смерть кайзеру!… На Берлин!…
Женни, унесённая толпой, почувствовала, что теряет равновесие. Ей показалось, что сейчас её оторвут от Жака, растопчут. Она вскрикнула от ужаса. Но он обнял её за талию и крепко прижал к себе. Ему удалось внести, втолкнуть её в нишу каких-то ворот, которые были закрыты. Ослеплённая пылью, поднявшейся от топота этого стада, оглушённая пронзительными криками и пением, в ужасе от этих ревущих глоток, безумных глаз, страшных лиц, она вдруг заметила почти рядом с собой медную ручку. Собрав остаток сил, она рванулась, протянула руку и уцепилась за эту ручку, показавшуюся ей спасением. Наконец-то! Ещё немного — и она бы лишилась сознания. Она закрыла глаза, но её пальцы не переставали судорожно сжимать медную ручку. Она слышала у самого уха прерывающийся голос Жака, повторявший:
— Держитесь крепче… Не бойтесь… Я здесь…
Прошло несколько минут. Наконец ей показалось, что шум удаляется. Она открыла глаза и увидела Жака, он улыбался. Человеческий поток всё ещё плыл мимо них, но не так быстро, отдельными волнами, без криков: скорее любопытные, чем манифестанты. Женни всё ещё дрожала всем телом и не могла отдышаться.
— Успокойтесь, — прошептал Жак. — Видите, это кончилось…
Она провела рукой по лбу, поправила шляпу и заметила, что её вуаль разорвана. «Что я скажу маме?» — подумала она, словно в каком-то полусне.
— Попробуем выбраться отсюда, — сказал Жак. — Но можете ли вы идти?
Лучше всего для них было бы отдаться течению и затем ускользнуть каким-нибудь переулком. Жак отказался от мысли попасть в «Юманите». Правда, не без лёгкого и невольного раздражения. Но в этот вечер на нём лежала ответственность за судьбу другого человека: хрупкое, бесконечно дорогое существо находилось на его попечении. Он догадывался, что нервное напряжение Женни дошло до предела, и сейчас думал только о том, как бы довести её до улицы Обсерватории. Она позволяла поддерживать и вести себя. Она уже не храбрилась, не повторяла больше: «Не беспокойтесь обо мне…» Наоборот, она всей своей тяжестью опиралась на руку Жака с беспомощностью, которая помимо её воли говорила о том, как сильно она устала.
Потихоньку они добрались до площади Биржи, не встретив ни одного такси. Тротуары и мостовые были запружены пешеходами. Казалось, весь Париж вышел на улицу. В залах кинематографов весть о преступлении появилась на экранах во время хода картин, и сеансы были прерваны повсюду. Люди, обгонявшие Жака и Женни, говорили громко и только об одном. Жак улавливал на ходу обрывки разговоров: «Северный и Восточный вокзалы заняты войсками…» — «Чего ещё ждут? Почему не объявляют мобилизацию?» — «Теперь понадобилось бы чудо, чтобы…» — «Я телеграфировал Шарлотте, чтобы она завтра же возвращалась с детьми». — «Я сказал ей: „Знаете что! Если бы у вас был сын двадцати двух лет, вы бы, может быть, говорили иначе!“»
Газетчики сновали между прохожими.
— Убийство Жореса!
На стоянке площади Биржи не было ни одной машины.
Жак усадил Женни на выступ решётчатой ограды. Стоя подле неё с опущенной головой, он опять прошептал:
— Жорес умер…
Он думал: «Кто примет завтра германского делегата? И кто теперь защитит нас? Жорес — единственный, кто никогда не потерял бы надежды… Единственный, кому правительство никогда не смогло бы заткнуть рот… Единственный, пожалуй, кто мог бы ещё помешать мобилизации…»
Люди торопливо входили в почтовое отделение, освещённые окна которого бросали отблеск на тротуар. Это здесь он отправил телеграмму Даниэлю в вечер самоубийства Фонтанена, в тот вечер, когда снова увидел Женни… Не прошло ещё и двух недель…
На видном месте в газетном киоске лежали экстренные выпуски газет с угрожающими заголовками: «Вся Европа вооружается…», «Положение осложняется с каждым часом…», «Министры заседают в Елисейском дворце, обсуждая решения, которых требуют вызывающие действия Германии…».