Какой-то пьяный, который проходил, шатаясь, мимо них, крикнул хриплым голосом: «Долой войну!» И Жак заметил, что он в первый раз слышит сегодня этот возглас. Было бы ребячеством делать из этого тот или иной вывод. Тем не менее факт бросался в глаза: ни перед останками Жореса, ни на бульварах, когда патриоты вопили: «На Берлин!», не раздалось ни единого крика возмущения, того крика, который позавчера ещё беспрерывно оглашал улицы во время каждой манифестации.
На другом конце площади показалось свободное такси. Люди окликали его. Жак побежал, вскочил на подножку, остановил машину перед Женни.
Они бросились в авто и безмолвно прижались друг к другу. Оба были во власти одинаковой тоски и тревоги; оба испытывали такое потрясение, словно им только что удалось спастись от смертельной опасности. И эта машина наконец укрыла их от враждебного мира. Жак обнял Женни; он с силой прижимал её к себе. Несмотря на усталость, он испытывал какое-то странное возбуждение, какую-то жажду жизни, более острую, чем когда бы то ни было.
— Жак, — шепнула ему на ухо Женни, — где вы ночуете? — И добавила быстро, словно повторяя давно приготовленную фразу: — Идёмте к нам. У нас вы ничем не рискуете. Вы ляжете на диване Даниэля.
Он ответил не сразу. Он сжимал в своих пальцах руку девушки, руку, которая была не только покорной и нежной, как обычно, но которая горела, нервно двигалась, жила и, казалось, возвращала ласку.
— Хорошо, — сказал он просто.
Только спустя несколько мгновений, на нижней площадке лестницы, идя позади Женни мимо застеклённой двери швейцарской, он вдруг заметил, что инстинктивно заглушает шаги, и осознал положение вещей, оценил, какое доказательство любви и доверия даёт ему Женни: одна в Париже, без ведома г‑жи де Фонтанен, без ведома Даниэля, она предложила ему провести ночь у неё в доме… Если он сам почувствовал при этой мысли такую неловкость, то какую мучительную тревогу должна переживать сейчас Женни, думал он. Он ошибался: она действовала обдуманно, сообразуясь с тем, что считала правильным, и не заботилась ни о чём больше. С момента встречи с полицейскими она дрожала за Жака. Надежда, что он согласится укрыться на улице Обсерватории, не покидала её. И этот план — который показался бы ей совершенно неприемлемым всего неделю назад — так крепко пустил корни в её уме, что она уже не видела всей его смелости; она испытывала только благодарность к Жаку за то, что он так быстро принял её предложение.
Едва успев войти в квартиру, она решительно сняла шляпу, жакет и занялась хозяйственными делами. Казалось, она больше не чувствовала усталости. Ей хотелось приготовить чай, привести в порядок комнату брата, постелить простыни, чтобы преобразить диван в кровать.
Жак протестовал. В конце концов ему пришлось прибегнуть к силе и схватить Женни за руки, чтобы она перестала суетиться.
— Пожалуйста, бросьте всё это, — сказал он, улыбаясь. — Скоро два часа ночи. В шесть я уйду. Я лягу здесь не раздеваясь. К тому же маловероятно, чтобы я мог уснуть.
— По крайней мере, позвольте мне дать вам одеяло… — взмолилась она.
Он помог ей разложить подушки, включить электрическую лампочку у изголовья.
— А теперь вы должны подумать о себе, забыть о том, что я здесь. Спать, спать… Обещаете?
Она с нежностью кивнула головой.
— Завтра утром, — продолжал он, — я выберусь потихоньку, чтобы не разбудить вас. Я хочу, чтобы вы встали как можно позднее, хорошенько отдохнули… Кто знает, что готовит нам завтрашний день… После завтрака я приду и принесу вам новости.
Она снова покорно кивнула головой.
— Спокойной ночи, — сказал он.
В этой комнате, с которой у него было связано столько светлых воспоминаний, он, стоя, целомудренно обнял её. Его грудь касалась её груди. Он сильнее прижал к себе девушку, и она слегка покачнулась; их колени встретились. Одинаковое смущение охватило обоих, но он один понял его значение.
— Обнимите меня, — прошептала она, — обнимите меня крепче…
Она обвила руками шею Жака и обнимала его с неожиданной страстью, в каком-то опьянении. В своей невинной смелости она была более неосторожной, чем он. Это она заставила его отступить на шаг, к дивану. Не разжимая объятий, они упали на постель.
— Обнимите меня крепче, — повторяла она, — ещё крепче… Ещё… — И, не желая, чтобы он видел её волнение, она протянула руку к столу и погасила свет.
Он пытался овладеть собой, но знал теперь, что Женни не уйдёт в свою комнату, что они уже не расстанутся в эту ночь… «И мы тоже… — на секунду вспыхнуло в его сознании, — и мы, как все остальные…» Тень досады, какое-то отчаянье и страх примешивались к его желанию. Задыхаясь, охваченный исступлением, обуздать которое было уже не в его власти, он молча обнимал её в укрывавшей их темноте.