Внезапная судорога пронзила его, он задохнулся, замер… Потом напряжение прошло, он перевёл дыхание. С чувством освобождения, смешанным также с каким-то стыдом, с острым ощущением грусти, одиночества, он снова стал самим собой.
Почти не сознавая происходящего, словно растворившись в нежности, Женни покоилась в его объятиях. Она хотела лишь одного — чтобы это чудесное мгновение длилось вечно. Она прижималась щекой к сукну куртки, она прислушивалась, и ей казались чудом удары сердца, бившегося так близко от её собственного. Проникая через открытое окно, молочный свет — что это было, луна — или уже рассвет? — заливал комнату какой-то призрачной дымкой, в которой стены, мебель, все твёрдые и плотные предметы неожиданно стали прозрачными. Уснуть… После пережитых вместе трагических часов уснуть в объятиях друг друга — в этом была сладостная награда.
Он первый незаметно скользнул в сонное забытьё. Она услышала, как в последнем поцелуе он прошептал какие-то неясные слова. Затем с невыразимым волнением почувствовала, что он заснул подле неё. Ещё с минуту она боролась с усталостью, желая как можно дольше продлить сознание своего счастья, и когда, тесно прижавшись к нему, она тоже погрузилась в сон, у неё было восхитительное ощущение, что ещё больше, чем сну, она отдаётся Жаку.
LXIV
Он проснулся первым. Медленно возвращаясь к действительности, он несколько минут с восхищением созерцал в утреннем свете это нежное лицо, всё такое же юное, несмотря на следы усталости и волнения. Смягчившийся рот, казалось, хотел улыбнуться. На матовой, гладкой, чуть порозовевшей щеке, протянулась, словно мазок акварели, прозрачная тень от ресниц. Жак удержался и не коснулся её губами. Он осторожно скользнул к краю дивана, и ему удалось встать, не потревожив Женни.
Встав, он увидел в зеркале свою измятую одежду, землистое лицо, спутанные волосы. Мысль, что девушка может увидеть его таким, заставила его устремиться к двери. Однако, прежде чем исчезнуть, он выбрал в вазе на камине несколько цветочков душистого горошка и положил их, вместо прощания, на только что покинутое им место. Затем на цыпочках вышел из комнаты.
Был уже восьмой час: суббота, 1 августа. Новый месяц, летний месяц, месяц каникул. Что принесёт он с собою? Войну? Революцию?… Или мир?
День обещал быть прекрасным.
Жак вспомнил, что на бульваре Монпарнас, рядом с кафе «Клозри де Лила», есть бани.
Перед тем как зайти туда, он купил газеты.
Некоторые из них — «Матэн», «Журналь» — вышли в уменьшенном объёме, на одном листке. Экономия военного времени? Уже? В них было множество точных указаний, предназначенных для мобилизованных «на тот случай, если…».
Номер «Юманите» появился как обычно. Окаймлённый широкой чёрной полосой, он был полон подробностей об убийстве. Жак удивился, прочитав в нём трогательное послание г‑на Пуанкаре к вдове Жореса: «В час, когда национальное единение необходимо более чем когда бы то ни было, я считаю своим долгом выразить вам…» Жак знал, что жена Жореса в отъезде и что друзья решили не делать никаких приготовлений к похоронам до её возвращения. Письмо, следовательно, было срочно опубликовано в печати самим Пуанкаре. С какой же целью?
Громкое воззвание от имени совета министров, подписанное Вивиани, заботливо разъясняло, что Жорес «в эти трудные дни поддерживал своим авторитетом патриотическую деятельность правительства», Заключительный параграф звучал скрытой угрозой: «В момент серьёзных затруднений, переживаемых родиной, правительство, рассчитывая на патриотизм рабочего класса и всего населения, надеется, что оно сохранит спокойствие и не станет увеличивать общественное возбуждение агитацией, которая могла бы вызвать беспорядок в столице». Как видно, правительство опасалось волнений… Какой-то хроникёр рассказывал, что министр внутренних дел Мальви, узнав в совете министров об убийстве, спешно покинул Елисейский дворец и поехал в своё министерство, чтобы поддерживать связь с полицейской префектурой.
Впрочем, все газеты с единодушием, изобличавшим наличие определённой директивы, настаивали на необходимости объединения и, пользуясь убийством, наперебой прославляли «пример», который «великий республиканец» дал перед смертью «своей партии», одобряли правительство за то, что, «предвидя возможность самых страшных событий, оно приняло необходимые меры предосторожности». Читая все эти рассуждения, можно было подумать, что этот только что замолчавший голос никогда не произносил ни единого слова, которое бы не было направлено на поддержку националистической политики Франции.