Манёвр был тонкий и коварный. Противника раздавили, и теперь верхом ловкости было искусно завладеть трупом, превратить его в символ преданности правительству, использовать как оружие, и именно как оружие против обезглавленного социализма. «Неужели они дойдут до того, чтобы устроить ему торжественные официальные похороны?» — с отвращением спрашивал себя Жак.
Все эти намокшие от пара газеты он скатал в ком и, с яростью отшвырнув его подальше от себя, погрузился в тёплую воду ванны.
«Смотреть событиям в лицо!» — решил он.
Армия «социал-патриотов» росла с такой быстротой, что борьба представлялась теперь невозможной. Журналисты, преподаватели, писатели, учёные, интеллигенция — все наперебой отрекались от независимой критики, чтобы проповедовать новый крестовый поход, подогревать наследственную ненависть к врагу, восхвалять пассивное повиновение, подготовлять бессмысленное жертвоприношение. Даже в левых газетах самая верхушка народных вожаков, те самые, кто вчера ещё с высоты своего авторитета заявлял, что чудовищный конфликт европейских государств только перенесёт классовую борьбу на международную арену и явится крайним выражением инстинктов собственничества, наживы и конкуренции, — сегодня все они были, видимо, готовы использовать своё влияние в интересах правительства. Правда, некоторые из них стыдливо лепетали ещё какие-то извинения: «Увы, наша мечта была слишком прекрасна…» Но все капитулировали, все оправдывали национальную оборону и уже побуждали веривших им рабочих отбросить всякие колебания и присоединиться к делу смерти. Их коллективная измена внезапно освободила поле действия для всяких лживых патриотических россказней и грозила окончательно парализовать в неуверенных сердцах народных масс тот слабый порыв к бунту, который до сих пор был в глазах Жака единственной надеждой на то, чтобы спасти мир.
«Да, — размышлял Жак с мучительным чувством бессилия, — удар был мастерски подготовлен… Война возможна лишь тогда, когда народ сделался фанатиком. Прежде всего надо мобилизовать сознание; после этого нетрудно будет мобилизовать людей!» Ему вспомнился один митинг. Кто там говорил? Жорес? Или Вандервельде? Или какой-нибудь другой лидер, которого так жадно, так страстно желая поверить ему, слушал народ? Однажды вечером, стоя на трибуне, оратор сравнил действия отдельных революционеров с работой жителей побережья, которые из поколения в поколение возят тачками щебень и вываливают его на морском берегу. «Волны бушуют! — вскричал он. — Валы вздымают тучу пыли. Но каждая из этих тачек оставляет несколько тяжёлых камней, которых не унести волне! И постепенно вырастает плотина! И неизбежно придёт время, когда слои камней составят прочную дамбу, с которой уже не сможет справиться побеждённый вал, — новую почву, по которой торжествующей поступью пройдут грядущие поколения!…» Благородные метафоры, возбудившие в тот день исступлённый восторг слушателей! «Но что значат все эти жалкие усилия перед сегодняшним приливом?» — подумал Жак.
Он тотчас устыдился собственного малодушия: «Не поступать, как все… Не позволять отчаянию обезоружить себя! Всё делается непоправимым лишь тогда, когда лучшие, в свою очередь, отказываются от борьбы и склоняются перед мифом — перед неизбежностью событий! События — дело наших рук! Надеяться во что бы то ни стало! И действовать! Бороться до конца с тревожными мыслями, с предательской заразой паники! Ещё ничего не потеряно!»
Он чувствовал себя до ужаса одиноким. Одиноким — потому, что был верен и чист. Одиноким, но как бы защищённым этим трагическим одиночеством. Как ни велико было его смятение, он знал, что он прав, что защищает истину. Нет, никогда он не согласится на отступничество!
Не заходя к Женни, он побежал в «Юманите». Здание редакции в это утро напоминало морг.
Несмотря на ранний час, лестницы, коридоры были уже переполнены социалистами. На их взволнованных лицах лежал отпечаток двух чувств: скорби и уныния. Имя убийцы переходило из уст в уста: Рауль Виллен… Никто не знал его. Был ли это безумный маньяк? Или агент националистов? Кто вложил оружие в его руки? В полицейском комиссариате он не сумел дать никакого объяснения своему поступку. На листе бумаги, найденном у него в кармане, были написаны следующие загадочные строчки: «Отечество в опасности, надо строго карать убийц».