Стефани, как и все сотрудники газеты, провёл ночь на ногах. Его лицо посерело. Маленькие чёрные глазки моргали, воспалённые от слёз и бессонницы.
Человек десять социалистов теснились в его кабинете. Происходил горячий спор.
Утверждали, что фон Шен, германский посол, добиваясь от Франции обещания сохранить нейтралитет и отказать России в военной поддержке, отважился в министерстве иностранных дел на неслыханное предложение: Германия брала на себя обязательство не вступать в войну с Францией в том случае, если французское правительство в качестве гарантии своего нейтралитета разрешило бы Германии занять крепости Туль и Верден на всё время германской кампании против русских.
Некоторые, как, например, Бюро или Рабб, — таких, впрочем, было немного, — нерешительно намекали на то, что эта торговля в последний час всё же является средством предохранить Францию от участия в конфликте. Но большинство присутствовавших довольно неожиданно оказалось защитниками франко-русского союза. Юный Жюмлен, — его тон напомнил Жаку негодующие возгласы Манюэля Руа, — возмущённо вскричал:
— В истории ещё не было случая, когда Франция отказалась бы выполнить взятые на себя обязательства!
Бюро вскочил с места.
— Простите, — сказал он, — давайте не будем уклоняться от истины… Присмотритесь внимательнее к последовательности фактов, сравните даты мобилизаций! Я даже готов оставить в стороне то, что нам известно о военных приготовлениях России, которые начаты уже давно и деятельно продолжаются, несмотря на все усилия Франции. Будем сейчас говорить только об официальных приказах о мобилизации. Так вот, указ царя был подписан третьего дня, в четверг после двенадцати часов дня, — и это несмотря на грозное предостережение Германии, которая заранее и совершенно определённо заявляла, что русская мобилизация означает войну. Третьего дня, в четверг! Дальше… Франц-Иосиф подписал свой приказ о мобилизации только вчера, в пятницу, незадолго до полудня. Затем вчера же, но несколькими часами позже, Германия объявила Kriegsgefahrzustand, что всё же не равносильно всеобщей мобилизации. Вот точная хронология событий… И это ни для кого не секрет, — добавил он, вынимая из кармана газету. — Даже такой правительственный орган, каким является «Матэн», признаёт, что всеобщая русская мобилизация предшествовала всеобщей австрийской мобилизации. Факт налицо! И это важный факт! В глазах будущих историков он будет иметь существеннейшее значение. Россия, бесспорно, должна считаться государством-агрессором!… Так вот, — продолжал он после паузы и подчёркивая каждое слово, — я не меньше, чем кто бы то ни было, забочусь о чести французов. Но считаю, что эти установленные факты позволили бы сегодня Франции отказать России в своей помощи, нисколько не нарушая взятых на себя обязательств! Больше того: я считаю, что отказ солидаризироваться с государством-агрессором явился бы для нашего правительства удобным случаем доказать, — доказать блестяще, неопровержимо, — что оно никогда не хотело войны!
Наступило молчание, в котором чувствовался внезапный проблеск надежды.
Даже Жюмлен не находил никаких возражений. Однако он не любил признавать себя неправым и переменил тему разговора:
— Обязательства, взятые на себя Францией… Да известны ли нам эти обязательства? Кто знает в точности, какие новые обязательства от имени Франции подписал Пуанкаре за последние два года под давлением Извольского?
— А что ответил министр? — спросил Жак. — Предложение Шена было, разумеется, принято министерством иностранных дел за «ловушку»? Это постоянный припев французской дипломатии!
— Если не за ловушку, — поправил его Кадье, который кичился своей осведомлённостью, — то, во всяком случае, за скрытую провокацию: за своего рода ультиматум.
— С какой же целью?
— Да чтобы вынудить Францию высказаться немедленно! Всем известно, что план кампании германского генерального штаба состоит в том, чтобы с самого начала одержать на французском фронте решительную победу, которая позволит ему перенести затем усилия на восточный фронт. Поэтому Германии важно напасть на Францию как можно скорее. Отсюда и исходит желание немцев втянуть Францию в войну до того, как начнутся сражения на германо-русском фронте!
Стефан уже несколько минут проявлял нетерпение. Его звучный голос положил конец спору:
— Чёрт возьми, все вы рассуждаете так, словно война уже объявлена или будет объявлена сию минуту! И это в такой момент, когда союз французских и немецких социалистов готовится стать крепче, чем когда-либо! Когда приезд Мюллера, — а сегодня вечером он будет среди нас, — позволяет наконец рассчитывать на общее, немедленное, решительное выступление!