Между ним и Анной не произошло никакого объяснения. Просто со времени своей встречи с Симоном Антуан упорно избегал всякого посещения, всякого свидания, всякого телефонного разговора. Эта уклончивость, совсем ему не свойственная, не была преднамеренной, он сам страдал от неё, так как во всём любил ясность. Он намеревался решительно поговорить с Анной. Он даже думал об этом разговоре по несколько раз в день — каждый раз, когда Леон, опустив глаза, встречал его неизменной формулой: «Господина Антуана просят к телефону». Но часы следовали один за другим, изнуряющие часы, и в те редкие минуты, когда Антуан убегал от своих профессиональных занятий, он с тревогой углублялся в чтение газет или же с болезненной готовностью позволял завладеть собой всем тем, кого он встречал и кто, как и он, не мог больше ни говорить, ни думать ни о чём, кроме войны. По временам он удивлялся, что испытывает теперь только враждебное равнодушие к женщине, которую ему не в чем было упрекнуть и которая, как бы там ни было, неделю назад ещё занимала такое большое место в его жизни.
Он считал свой случай из ряда вон выходящим. Он не подозревал, что подчиняется общему закону. Толчки, сотрясавшие Европу, пошатнули всё личное; искусственные узы, соединявшие людей, ослабевали, рвались сами собой; ветер, предвестник грозы, проносившийся над миром, срывал с веток тронутые червоточиной плоды.
LXVI
Ещё не было двенадцати, когда Жак вернулся на улицу Обсерватории.
Женни не ждала его так рано. Она смущённо призналась, что проспала до девяти часов. Всё утро она жадно читала газеты, отыскивая хоть какие-нибудь известия об Австрии. Как только она заговаривала о судьбе матери, оставшейся в Вене, голос у неё начинал дрожать. Она встала и прошлась по комнате, закрыв лицо руками.
Он не знал, что сказать, чтобы, не солгав, успокоить её. Тяжесть событий увеличивалась для него этим беспомощным отчаянием, которое он видел так близко, совсем рядом, и ко всем прочим основаниям бороться за сохранение мира, находившегося под угрозой, у него прибавилось сейчас ребяческое желание избавить Женни от её тревоги.
— Сядьте, — сказал он. — Не стойте так, с таким несчастным видом… Я не могу этого видеть, дорогая… Ещё ничто не потеряно!…
Верить ему — большего она не желала. Чтобы успокоить её, он улыбнулся. Он с жаром заговорил о полномочиях Мюллера, об упорных надеждах Стефани. Он начал и сам увлекаться своей игрой. Он даже сказал ей с почти искренним воодушевлением:
— Может быть, это даже хорошо, что опасность стала теперь такой очевидной, такой всеобщей. Ведь всё зависит сейчас от решительного поворота общественного мнения, который необходимо вызвать!
— Да, — произнесла она, неподвижно глядя перед собой.
Она нервно поднялась с места и пошла поправить штору; движения её были так порывисты, что шнур остался у неё в руке.
Он подошёл к ней, обнял за плечи, прижал к себе.
— Послушайте, успокойтесь, взгляните на меня… Мне здесь так хорошо. Я прихожу сюда немного передохнуть, набраться сил. Вы нужны мне… Мне нужно, чтобы вы верили!
Выражение её лица сейчас же изменилось, и она храбро улыбнулась.
— Ну вот и отлично! Теперь наденьте шляпу, я поведу вас завтракать.
— Давайте позавтракаем здесь! — предложила она с удивившим его непритворным оживлением. — Это было бы так приятно!… У меня есть яйца, немного персиков, чай…
Он согласился.
Обрадованная, она побежала зажигать газовую плиту. Жак пошёл на кухню за ней. На минуту отвлекшись от своей навязчивой идеи, он смотрел, как она расстилает на столе скатёрку, симметрично расставляет приборы, делает в маслёнке ложкой розочки на масле, суетится с той серьёзностью, какую хорошие хозяйки вносят в самые мелкие домашние дела. Как гибки и естественны были все её движения! Любовь победила её напряжённость, выпустила на волю ту женственную прелесть, которая до сих пор была скована в ней каким-то тайным принуждением.
— Наш первый завтрак, — проговорила она почти торжественно, ставя на стол яичницу.
Они уселись друг против друга, как старые товарищи. Она была весела; он старался быть таким же, но лоб его всё-таки хмурился. Она украдкой наблюдала за ним. Он заметил это и улыбнулся.
— Здесь хорошо!
— Да, — сказала она убеждённо. — Нам так необходимо теперь быть вместе!