Он опустил глаза. Внезапно он подумал о будущем, и его охватил ужас.
Завтрак продолжался в молчании, и обоим никак не удавалось его нарушить. По временам Жак окидывал девушку долгим нежным взглядом и, не находя слов, чтобы выразить то, что он чувствовал, протягивал руку и клал её на несколько секунд на руку Женни.
Она страдала, видя его таким молчаливым. За последние дни в ней произошла резкая перемена: впервые в жизни, вопреки своей натуре, вопреки длительной привычке прятаться в свою раковину, ей захотелось иметь возможность говорить о себе. Часы, когда она оставалась одна, были нескончаемым монологом, обращённым к Жаку, монологом, в котором она тщательно анализировала себя перед ним, без снисхождения открывала ему все недостатки своего характера, все свои возможности и их пределы. Ибо её преследовал страх, что он идеализирует её и может горько разочароваться, когда узнает ближе.
После того, как в вазе не осталось больше персиков, она заставила Жака сложить свою салфетку и дала ему кольцо Даниэля. Затем взяла его за руку, как, бывало, брала брата, и повела в свою комнату.
Проходя мимо гостиной, дверь в которую была приоткрыта, он заметил рояль, освещённый в этот момент солнечными лучами… Он остановился и сказал, уступая внезапному побуждению…
— Женни, сыграйте мне… знаете… ту вещь… Ту вещь, которую вы играли… когда-то.
— Какую?
Она отлично понимала какую. Но её охватила дрожь при этом мучительном напоминании об их лете в Мезон-Лаффите.
— О, Жак!… Только не сегодня…
— Сегодня!
Она отворила дверь, подошла к роялю и покорно начала «Третий этюд» Шопена, напоминавший ему один из самых смятенных, самых безнадёжных вечеров его жизни.
Скрестив руки, он стоял в тени позади неё, чтобы она не могла его видеть. Время от времени он смыкал веки, стараясь сдержать слёзы, и с изнемогающим от нежности сердцем слушал, как дрожит в тишине эта песнь тоскующего блаженства. После заключительных нот она поднялась с места, выпрямилась, отступила на шаг и, остановившись возле Жака, прижалась к нему.
— Простите меня, — шепнул он незнакомым ей тихим и страдальческим голосом.
— За что? — спросила она с испугом.
— Мы могли быть так счастливы, и так давно уже…
Она вздрогнула и быстро зажала ему рот рукой.
Стеклянная дверь была открыта. Женни мягко увлекла его на балкон. Вершины деревьев бульвара образовывали под ними плотный зелёный ковёр, из-под которого время от времени доносились, словно чириканье стаи воробьёв, крики невидимых детей. Вдали виднелась зелень Люксембургского сада, покрытая уже тем бронзовым налётом, который предвещает близость осенней ржавчины.
Жак безучастно смотрел на сияющую панораму, раскинувшуюся перед ними. «Мюллер, должно быть, уже выехал из Брюсселя», — подумал он. Он не мог думать ни о чём другом.
Женни, стоявшая подле него, мечтательно прошептала:
— Я знаю каждое дерево… А под этими деревьями знаю каждую скамью, цоколь каждой статуи… В этом саду всё моё детство… — Помолчав, она добавила: — Я люблю вспоминать… А вы?
— Нет, — ответил он резко.
Она быстро повернула голову, бросила на него опечаленный взгляд и заметила осуждающим тоном:
— Даниэль тоже.
Он почувствовал, что должен объяснить ей, и сделал над собой усилие.
— Для меня прошлое есть прошлое. Каждый прожитый день падает в чёрную яму. Мои глаза всегда были устремлены в будущее.
Его слова задели её больнее, чем она решилась бы признаться: настоящее для неё значило мало, а будущее не значило ничего. — Вся её внутренняя жизнь почти исключительно питалась воспоминаниями.
— Этого не может быть. Вы говорите так, чтобы показаться оригинальным!
— Показаться оригинальным?
— Нет, — сказала она, краснея. — Я не то хотела сказать. — Она на минуту задумалась. — Не испытываете ли вы по временам потребности… обманывать ожидания людей? Разумеется, не для собственного удовольствия. Но, может быть, для того… чтобы легче ускользнуть от них… Нет?
— Как это ускользнуть? — Он подумал и признался: — Да, пожалуй… Для меня и в самом деле невыносимо чувствовать, что у людей есть обо мне сложившееся мнение. Они словно пытаются ограничить мои возможности, наложить запрет на мою мысль. И тогда, да, может быть, мне и случается умышленно сбивать их с толку: просто для того, чтобы избавиться от этого насилия.
Он заметил, что Женни заставила его оглянуться на себя, чего он, конечно, не сделал бы сам, и был ей благодарен за это. Он упрекнул себя за то, что оскорбил её чувства, рисуясь своим глупым пренебрежением к сентиментальным воспоминаниям. Он крепко прижал её к себе.