«Уехать завтра до вечера, — сказал он себе внезапно. — Но как же она?»
Он обнял девушку за плечи и, подталкивая, вывел её из толпы.
— Послушайте, — сказал он прерывающимся голосом. — Я непременно должен зайти к брату.
Женни добросовестно прочла напечатанный жирным шрифтом параграф: «Иностранцы…» и т. д. Почему у Жака сделался вдруг такой взволнованный вид? Почему он уводит её так быстро? Зачем ему вздумалось идти к Антуану?
Он и сам не мог бы сказать зачем. Именно об Антуане была его первая мысль, когда, проходя по улице Комартен, он услышал набат. И теперь, в том смятении, какое вызвал в нём этот приказ, ему инстинктивно захотелось увидеть брата.
Женни не решалась спросить его о чём-либо. Этот вокзальный двор, этот квартал, куда она попадала так редко, был связан для неё с воспоминанием о её бегстве от Жака в вечер отъезда Даниэля, и ожившее воспоминание угнетало её.
За один час внешний облик города успел измениться. На улицах столько же пешеходов, если не больше, но ни одного гуляющего. Все спешили, думая теперь только о своих делах. Каждому из этих прохожих вдруг понадобилось, должно быть, устранить какие-то затруднения, о чём-то распорядиться, кому-то передать свои обязанности; каждому надо было повидаться с родными, друзьями, надо было спешно с кем-то помириться или довести до конца какой-то разрыв. Устремив глаза в землю, стиснув зубы, все с озабоченными лицами бежали, захватывая и мостовую, где машины были сейчас редки и можно было идти быстрее. Очень мало такси: чтобы быть свободными, почти все шофёры поставили свои машины в гараж. Ни одного автобуса: с сегодняшнего вечера был реквизирован весь городской транспорт.
Женни с трудом поспевала за Жаком и изо всех сил старалась скрыть это от него. Похожий на всех других, он шёл с напряжённым лицом, выставив вперёд подбородок, словно убегая от преследования. Она не могла угадать, о чём он думает, но чувствовала, что он во власти какой-то внутренней борьбы.
В самом деле, слова приказа внезапно придали отчётливую форму бродившим в нём неясным порывам, до этой минуты бессознательным и смутным. Фигура Мейнестреля встала перед его глазами. Он снова увидел комнату в Брюсселе, Пилота в синей пижаме, с блуждающим взглядом… каминный очаг, полный золы… Жак не имел известий с четверга. Он много раз спрашивал себя: «Что делает там Пилот?» Разумеется, он в самом центре революционной борьбы… «Иностранцы могут выехать из Парижа!» В Женеве, возле Пилота, он вновь обретёт деятельную среду, оставшуюся незапятнанной, независимой! Он вспомнил о Ричардли, о Митгерге, об этой нетронутой фаланге, уединившейся там, в центре вооружённой Европы. Бежать в Швейцарию?… Искушение было велико. И всё же он колебался. Из-за Женни? Да… Но не Женни была истинной причиной его нерешительности. Может быть, он испытывал угрызения совести, считая побег дезертирством? Ничуть! Напротив: первейшим его долгом было отказаться идти защищать в качестве солдата всё то, что он никогда не переставал осуждать, против чего боролся… Мысль уехать и оказаться в безопасности — вот что было ему нестерпимо. Оказаться в безопасности, в то время как другие… Нет! Он будет жить в мире с самим собой только в том случае, если его отказ будет сопряжён с риском, с личной опасностью, равной тем опасностям, какие ждут его мобилизованных братьев… Так что же делать? Отказаться от убежища в нейтральной стране, остаться во Франции? Бороться против войны, против армии в стране, находящейся на осадном положении? Где всякая антивоенная пропаганда натолкнётся на беспощадные репрессии. Где его будут подозревать, где за ним будут следить, а может быть, сразу засадят в тюрьму? Это было бы нелепо… Что же всё-таки делать? Бежать в Швейцарию!… Но с какой целью?
— Существовать — это ничто, — отчеканил он с какой-то яростью. И прибавил, отвечая на изумлённый взгляд Женни: — Существовать, думать, верить — всё это ничто! Всё это ничто, если нельзя претворить свою жизнь, свою мысль, свои убеждения в действие!
— В действие?
Ей показалось, что она плохо расслышала его. Да и как могла бы она понять, что он хотел сказать этим?