— Видите ли, — продолжал он всё с той же резкостью, с тем же сознанием одиночества, — я уверен, что эта война надолго затормозит осуществление идеала интернационализма! Очень надолго… Может быть, на целые поколения… Так вот, если бы потребовалось совершить некое действие ради спасения этого идеала от временного банкротства, я совершил бы его! Даже в том случае, если бы это было действие без надежды на успех!… Но что это за действие? — добавил он вполголоса.
Женни внезапно остановилась.
— Жак! Вы думаете уехать!
Он смотрел на неё. Она уточнила:
— В Женеву?
Он сделал полуутвердительный жест.
Два противоречивых чувства — радость и отчаяние — раздирали её. «Если он доберётся до Швейцарии, он спасён!… Но что будет со мной без него?»
— Если бы я решился уехать, — пояснил он, — да, я уехал бы именно в Женеву. Прежде всего потому, что только там можно ещё попытаться что-то сделать… И ещё потому, что у меня есть подложные документы, которые позволили бы мне с лёгкостью вернуться в Швейцарию. Вы видели объявление…
Она прервала его во внезапном порыве:
— Уезжайте! Уезжайте завтра!
Твёрдость её голоса поразила его.
— Завтра?
У неё невольно мелькнул проблеск надежды, потому что его тон, казалось, говорил: «Нет. Может быть, скоро… Но не завтра».
Он зашагал дальше. Она уцепилась за него; от волнения у неё подкашивались ноги.
— Я уехал бы завтра, — проговорил он наконец, — если бы… если бы вы поехали со мной.
Она затрепетала от счастья. Все её страхи улетучились, словно по волшебству. Он уедет, он спасён! И уедет с ней, они не расстанутся!
Жак подумал, что она колеблется.
— Разве вы не свободны? — сказал он. — Ведь ваша матушка задержалась в Вене.
Вместо ответа она крепче прижалась к нему. Удары сердца отдавались у неё в висках, оглушали её. Она принадлежит ему телом и душой. Они никогда больше не разлучатся. Она его защитит. Она не даст опасности настигнуть его…
Теперь они говорили об этом отъезде как о давно задуманном деле. Жак забыл точное время отхода швейцарского ночного поезда, но он найдёт расписание у Антуана. Кроме того, надо было узнать, может ли Женни ехать без паспорта; для женщин все эти формальности были, вероятно, не такими строгими. Деньги на билеты? Суммы, которую они получат, соединив свои средства, хватит с избытком. В Женеве Жак как-нибудь устроится… Однако всё зависит ещё от исхода переговоров с германским делегатом. Кто знает? Вдруг будет принято решение попытаться поднять восстание в обеих странах?…
Не замечая дороги, они дошли до садов, окружавших Тюильри. Женни была вся в поту, силы её внезапно иссякли. Она робко указала Жаку на скамейку, стоявшую в отдалении среди цветов. Они сели. Они были одни. Гроза, с самого полудня висевшая над городом, казалось, прижимала аромат, исходивший от цветочных клумб, к самой земле.
«Из Швейцарии, — думала Женни, — я смогу переписываться с мамой… Она сможет приехать к нам, в нейтральную страну!…» Она уже воображала свою жизнь в Женеве вместе с матерью, обретённой вновь, и с Жаком, укрытым от опасности.
Одержимый всё той же мыслью, Жак повторял про себя: «Уехать, да… Но для чего?» Тщетно старался он возложить все свои надежды на Мейнестреля и убедить себя, что Женева — последний оставшийся нетронутым революционный очаг; он вспоминал «Говорильню» и не мог побороть сомнений относительно эффективности революционной работы, которая ждала его там.
Он встал. Он не мог больше сидеть на месте.
— Идёмте. Вы отдохнёте на Университетской улице.
Она вздрогнула.
Он улыбался:
— Да, да! Идёмте.
— Я? К вашему брату? С вами?
— Какое значение может это иметь для нас сейчас? Пусть лучше Антуан знает.
Он казался таким уверенным в себе, исполненным такой решимости, что она отреклась от собственной воли и послушно пошла за ним.
LXIX
В прихожей стоял офицерский сундучок, совсем новенький, на котором ещё висел ярлык магазина.
— Господин Антуан здесь, — сказал Леон, отворяя перед Жаком и Женни дверь в кабинет врача.
Женни решительно вошла.
В комнате было тихо. Жак увидел брата, стоявшего перед письменным столом. Он подумал было, что Антуан один, и был разочарован, заметив Штудлера, а затем Руа, вынырнувших из глубоких кресел, где они сидели на большом расстоянии друг от друга: Руа — у окна, Штудлер — в углу, у книжных шкафов. Антуан разбирал бумаги; корзинка под письменным столом была полна, и разорванные листки устилали ковёр.
Антуан пошёл навстречу Женни и отечески пожал ей руку. Казалось, он не был особенно удивлён; сегодня был такой день, когда никто ничему не удивлялся. К тому же он вспомнил, что в записочке, которую прислала г‑жа де Фонтанен после похорон, благодаря за визиты в клинику, она сообщала о своём предстоящем отъезде. У него мелькнула смутная мысль, что Женни, оставшись в Париже одна, пришла посоветоваться с ним и, как видно, столкнулась на лестнице с Жаком.