Взгляды братьев встретились. Братское чувство одновременно вызвало на их губах дружескую улыбку, за которой пряталось много невысказанных мыслей. Несмотря на всё, что их разделяло, никогда ещё они не чувствовали себя такими близкими; никогда, даже у смертного ложа отца, они не чувствовали себя до такой степени связанными таинственными узами крови. Они молча пожали друг другу руку.
Антуан усадил Женни и начал было расспрашивать её о поездке г‑жи де Фонтанен, как вдруг дверь отворилась, и появился доктор Теривье в сопровождении Жуслена.
Он подошёл прямо к Антуану:
— Началось… И ничего нельзя сделать…
Антуан ответил не сразу. Его взгляд был серьёзен, почти спокоен.
— Да, ничего нельзя сделать, — сказал он наконец. Затем улыбнулся, потому что именно так думал он сам, и эта мысль придавала ему силы.
(Когда юный Манюэль Руа пришёл сообщить Антуану о мобилизации, тот находился в лаборатории Жуслена. Антуан не двинулся с места. Медленно, привычным жестом он взял папиросу и закурил. Вот уже три дня, как он чувствовал себя порабощённым, осуждённым на бездеятельность, захваченным мировыми событиями, спаянным со своей родиной, со своим классом, — беспомощным, как булыжник, увлекаемый в общей скользящей массе сваливаемых с телеги камней. Его будущее, его планы, устройство его жизни, над которыми он думал так долго, — всё рухнуло. Перед ним была неизвестность. Неизвестность, но также и действие. Эта мысль, таившая в себе столько возможностей, сейчас же подняла его дух. Он обладал даром не бунтовать долго против совершившегося, против неизбежного. Препятствие — это новая величина. Всякое препятствие ставит новую проблему. Нет такого препятствия, которое не могло бы при желании стать трамплином, удобным случаем для нового прыжка…)
— Когда ты едешь? — спросил Теривье.
— Завтра утром. В Компьень… А ты?
— Послезавтра, в понедельник. В Шалон… — Он обратился к подошедшему к ним Штудлеру. — А вы?
Теривье так привык быть в хорошем настроении, что даже сегодня его голос оставался весёлым, а бородатое пухлое лицо с розовыми щеками сохраняло жизнерадостное выражение. Но эта весёлость настолько не вязалась с тревожным взглядом, что на него тягостно было смотреть.
— Я? — произнёс Халиф, моргая. Казалось, вопрос врача разбудил его. Он повернулся к Жаку, как будто должен был дать объяснение именно ему. — Я тоже еду! — бросил он резко. — Но только через неделю. В Эвре.
Жак не ответил на его взгляд. Он не осуждал Халифа. Он знал, что его жизнь была непрерывной цепью самоотверженных поступков и что, соглашаясь вопреки своим убеждениям служить «оборонительной» войне, этот честный человек лишний раз подчинялся тому, что считал своим долгом.
Он взглянул на Женни. Она стояла у камина, немного в стороне от остальных. Вид у неё был не смущённый, а скорее отсутствующий. Он увидел, как она выпрямилась, поискала взглядом кресло, сделала несколько шагов и села. «Какая она гибкая», — подумал он. Ему показалось, что он ещё держит её в своих объятиях. Он вспомнил, как бурно и в то же время сдержанно она затрепетала от его первого поцелуя. Его охватило восхитительное волнение, и он не стал ему сопротивляться. Их взгляды встретились; он улыбнулся и почувствовал, что краснеет.
Антуан подошёл к Женни и спросил её о Даниэле, но Теривье перебил их:
— А как у вас в больнице? Что собираются предпринять?
— Обратились к старикам с просьбой вернуться на работу. Адриен, Дома, даже папаша Делери согласились… Вот что, — сказал он вдруг, указывая пальцем на Теривье, — ты до сих пор не вернул нам папку, которую как-то дал тебе Жуслен! «Патологическое разрастание тканей и глоссоптосизм».
Теривье, улыбаясь, обратился к Женни:
— Он неисправим!… Хорошо, хорошо, я пришлю Штудлеру твою папку… Можете ехать спокойно, господин военный врач!
Через широко открытое окно уже с минуту доносился какой-то шум: пение, конский топот. Все устремились к окну посмотреть, в чём дело. Жак хотел было воспользоваться этим и направился к брату, который оставался один посреди комнаты, но как раз в этот момент Антуан присоединился к остальным, и Жак вслед за ним подошёл к окну.
Артиллерийский обоз, ехавший с площади Инвалидов, встретился с колонной итальянских манифестантов, которая шла по улице Святых Отцов с четырьмя барабанщиками и знаменосцем впереди. Итальянцы, остановившись, запели «Марсельезу», приветствуя войсковую часть. Барабаны грохотали. Шум сделался оглушительным.