— До свиданья.
— Нет! Мне надо с тобой поговорить!
— К чему? Я начинаю думать, что мы не можем понять друг друга…
Он повернулся было, чтобы уйти, но остался. Наступило молчание.
Антуан постарался овладеть собой.
— Послушай, Жак… Давай рассуждать… — Жак иронически улыбнулся. — Надо принять во внимание две вещи… С одной стороны — твой характер, а с другой — момент, который ты выбрал для… Так вот, прежде всего поговорим о твоём характере, о том, что ты за человек… Позволь сказать тебе правду: ты совершенно не способен составить счастье другого существа… Совершенно! Следовательно, даже при других обстоятельствах ты никогда не смог бы сделать Женни счастливой. И тебе ни в коем случае не следовало…
Жак пожал плечами.
— Дай мне договорить. Ни в коем случае! А сейчас меньше, чем когда бы то ни было!… Война… И с твоими взглядами!… Что ты будешь делать, что с тобой будет? Неизвестно. И это страшная неизвестность!… Себя ты можешь подвергать риску. Но связывать со своей участью другого человека — и в такой момент? Это просто чудовищно! Ты совсем потерял голову! Поддался ребяческому увлечению, которое не выдерживает никакой критики!
Жак разразился смехом — уверенным, дерзким, почти злым смехом, немного безумным смехом, который внезапно оборвался. Он резко откинул со лба прядь волос и гневно скрестил руки.
— Так вот как! Я прихожу к тебе, прихожу поделиться с тобой нашим счастьем, — и это всё, что ты находишь нужным мне сказать? — Он ещё раз пожал плечами, схватился за ручку двери и, обернувшись, бросил через плечо: — Я думал, что знаю тебя. Я узнал тебя только теперь, за эти пять минут! Ты никогда не любил! Ты никогда не полюбишь! Чёрствое, неизлечимо чёрствое сердце! — Он смотрел на брата свысока — с высоты своей недосягаемой любви. Кривая усмешка показалась на его губах, и он презрительно бросил: — Знаешь, кто ты такой? Со всеми твоими дипломами, со всем твоим самомнением? Ты жалкий человек, Антуан! Всего только жалкий, жалкий человек!
У него вырвался короткий сдавленный смешок, и он исчез, хлопнув дверью.
Антуан с минуту сидел неподвижно, опустив голову, устремив взгляд на ковёр.
— «Чёрствое сердце»! — произнёс он вполголоса.
Он прерывисто дышал. Волнение крови причинило ему физическую боль, недомогание, подобное тому, какое бывает у людей на очень большой высоте. Он вытянул руку, стараясь держать её в горизонтальном положении; её сотрясала дрожь, побороть которую он был не в силах. «Должно быть, пульс у меня сейчас около ста двадцати…» — подумал он.
Он медленно выпрямился, встал, подошёл к окну и толкнул ставни.
На дворе было тихо. В отдалении, между двумя гранями стен, жёлтым пятном выделялась чахлая листва каштана. Но он не видел ничего, кроме дерзкого лица Жака, его самонадеянной улыбки, его хмельного, упрямого взгляда.
— «Ты никогда не любил!» — прошептал он, сжимая кулаки на железном подоконнике. — Глупец! Если это и есть любовь, то, согласен, я никогда не любил! И горжусь этим!
В окне соседнего дома показалась девочка и взглянула на него. Может быть, он говорил вслух? Он отошёл от окна и вернулся на середину комнаты.
— Любовь! В деревне они, по крайней мере, не боятся называть это своим именем; они говорят, что «самцу нужна самка»… Но для нас это было бы слишком просто, это было бы унизительно! И надо это облагородить! Надо кричать, закатывая глаза: «Мы любим друг друга!… Я люблю её!… Любо-о-овь!» Сердце — это, как известно, ваша монополия, монополия влюблённых! У меня «чёрствое сердце»! Пусть так!… И, разумеется: «Ты не можешь понять!» Постоянный припев! Тщеславная потребность быть непонятым! Это возвышает их в собственных глазах! Точно помешанные! Совершенно как помешанные: нет ни одного сумасшедшего, который бы не кичился тем, что его не понимают!
Антуан увидел себя в зеркале жестикулирующим, с разъярённым взглядом. Он сунул руки в карманы и начал искать более благородный предлог для своего гнева.
— Абсурдность этого — вот что приводит меня в исступление. Да, это здравый смысл, возмущаясь, причиняет мне такую острую боль… Впрочем, я уже не в первый раз констатирую подобный факт: от раны, нанесённой здравому смыслу, можно страдать, как от ногтоеды, как от зубной боли!
Мысль о Филипе, ожидающем его в кабинете, помогла ему прийти в себя. Он пожал плечами.
— Что ж…
Его пальцы машинально нащупали в кармане какую-то бумагу. Письмо Анны. Он вынул конверт, разорвал его пополам и бросил обрывки в корзину. Его взгляд упал на военный билет, приготовленный на письменном столе. И вдруг он почувствовал, что слабеет. Завтра война, опасности, увечье, может быть, смерть? «Ты никогда не любил!» Завтра молодость неожиданно оборвётся, и, быть может, пора любви минет навсегда…