Внезапно он нагнулся над корзиной, нашёл половину конверта, вынул из него обрывок записки, развернул его. Это был крик, страстный и нежный, как ласка:
«…сегодня вечером… У нас. Я буду ждать тебя… Я должна тебя видеть. Обещай мне, что ты придёшь. Мой Тони! Приходи».
Он упал в кресло. Провести последнюю ночь с ней… Ещё раз отдаться её ласкам. Ещё раз уснуть и забыть обо всём в её объятиях… Внезапная тоска, волна отчаяния, могучая, как девятый вал, нахлынула на него. Он облокотился на стол и, стиснув голову руками, в течение нескольких минут рыдал, как ребёнок.
LXX
Париж был спокоен, но трагичен. Тучи, скапливавшиеся с самого полудня, образовали тёмный свод, погружавший город в сумеречный полумрак. Кафе, магазины, освещённые раньше, чем обычно, отбрасывали бледные полосы на чёрные улицы, где толпа, лишённая обычных средств передвижения, торопливо бежала куда-то, охваченная тревогой. Пасти метро выталкивали обратно на тротуар потоки пассажиров, вынужденных, несмотря на нетерпение, по полчаса топтаться на ступеньках, прежде чем им удавалось проникнуть внутрь.
Жак и Женни не захотели ждать и дошли до правого берега пешком.
Газетчики стояли на каждом углу. Люди вырывали друг у друга экстренные выпуски и на минуту останавливались, чтобы пробежать их жадными взглядами. Каждый, не отдавая себе отчёта, упорно искал там великую новость: что всё улажено; что правители Европы внезапно опомнились; что они пришли к полюбовному соглашению; что нелепый кошмар наконец рассеялся; что все отделались от него только страхом…
В «Юманите» после объявления мобилизации сделалось так же пусто, как и всюду; каждый, видимо, был захвачен своими личными делами. Вестибюль, лестница были безлюдны. Единственный служитель, расхаживавший по коридору, предупредил Жака, что Стефани в кабинете нет. Регулярность выхода газеты обеспечивал Галло; он работал сейчас над завтрашним номером, и вход к нему был воспрещён. Жак, за которым, как тень, следовала изнемогавшая от усталости Женни, не стал пытаться нарушить запрет.
— Идёмте в «Прогресс», — сказал он.
В кафе, в нижнем зале, — никого. Даже сам хозяин отсутствовал. За кассой сидела только его жена; лицо у неё было заплаканное, и она не двинулась с места.
Жак и Женни поднялись на антресоли.
Занят был только один столик: несколько социалистов, совсем молодых, незнакомых Жаку. Появление вновь прибывших заставило их на минуту умолкнуть, но они тотчас возобновили спор.
Жаку хотелось пить. Он усадил Женни у входа и спустился вниз за бутылкой пива.
— А что же ещё можешь ты сделать, болван? Дождаться жандармов? И как дурак пойти под расстрел?
Говорил краснощёкий малый лет двадцати пяти в сдвинутой на затылок фуражке. Голос его звучал резко. Он поочерёдно устремлял на товарищей суровый взгляд своих чёрных глаз.
— И потом вот что, — продолжал он с горячностью. — Для нас, для людей вроде нас, внимательно следивших за всем этим, ясно только одно, и это важнее всего: мы — граждане страны, которая не хотела войны и которой не в чем себя упрекнуть!
— Точно то же самое говорят и все остальные, — вмешался самый старший из всей компании, человек лет сорока, в форме служащего метро.
— Немцы не могут этого сказать! Мир зависел от них! За последние две недели у них были десятки случаев предупредить войну.
— У нас тоже! Мы могли прямо сказать России: «К чёрту!»
— Это ничем бы не помогло! Теперь мы ясно видим, что немцы гнуснейшим образом подстроили всю эту историю! Что ж! Тем хуже для них! Мы за мир, но в конце концов нельзя же быть размазнёй! На Францию нападают — Франция должна защищаться! А Франция — это ты, я, все мы!
За исключением служащего метро, все, видимо, были с ним согласны. Жак с отчаянием взглянул на Женни. Он вспомнил Штудлера, взывавшего: «Мне необходимо, необходимо верить в виновность Германии!»
Не прикоснувшись к налитому пиву, Жак знаком предложил Женни встать и встал сам. Но прежде чем уйти, он подошёл к группе говоривших.
— «Оборонительная война»!… «Законная война»!… «Справедливая война»!… Неужели вы не видите, что это вечный обман? Вы, значит, тоже попались на эту удочку? Не прошло трёх часов после приказа о мобилизации, и вот до чего вы уже дошли! Вы безоружны против злобных страстей, которые пресса старается разжечь вот уж целую неделю… Тех страстей, которым военные власти сумеют найти слишком хорошее применение!… Кто же устоит против этого безумия, если не можете устоять вы, социалисты?