— Почему? — благосклонно осведомился господин.
— Хозяин уверяет, будто у него деньги в банке, а банк закрыл лавочку… Мы там как следует пошумели, сами понимаете! Но так ничего и не добились: «Приходите в понедельник», — сказал он нам…
— Ну, конечно, в понедельник всем вам заплатят, — заявила героическая дама.
— В понедельник? Да ведь многие едут завтра. Понимаете? Уехать и оставить жену с детишками без гроша!
— Не беспокойтесь, — уверенно заявил господин с орденом. — Правительство предусмотрело это, как и всё остальное. В мэриях будут выдаваться пособия. Поезжайте спокойно! Ваши семьи находятся под покровительством государства: они ни в чём не будут нуждаться.
— Вы думаете? — пробормотал рабочий нерешительно. — Почему же тогда об этом не скажут?
Сосед Жака, которому посчастливилось купить экстренный выпуск вечерней газеты, заговорил о воззвании Пуанкаре «К французской нации».
Все руки протянулись к нему:
— Покажите! Покажите!
Но он не хотел расставаться со своей газетой.
— Читайте вслух! — распорядился господин с орденом.
Обладатель газеты, маленький старичок с хитрой физиономией, поправил очки.
— Это подписано всеми министрами! — с пафосом заявил он. Затем начал фальцетом: — «Правительство, сознавая свою ответственность и чувствуя, что оно нарушило бы священный долг, если бы предоставило события их ходу, вынесло постановление, необходимость которого продиктована нынешней ситуацией». — Старик сделал паузу. — «Мобилизация — это ещё не война…»
— Вы слышите, Жак? — шепнула Женни, и в её голосе прозвучала надежда.
Жак пожал плечами.
— Надо заманить крыс в крысоловку… А когда они попадутся, их уж сумеют там удержать!
— «При настоящем положении вещей, — продолжал старик в очках, — мобилизация, напротив, является наилучшим средством обеспечить почётный мир».
Даже за соседними столиками воцарилась тишина.
— Громче! — крикнул кто-то из глубины зала. Чтец продолжал стоя. Голос его иногда прерывался: вне всякого сомнения, бедному старику казалось в эту минуту, что это он говорит с народом. Он торжественно повторил:
— «…обеспечить почётный мир. Правительство рассчитывает на спокойствие нашей благородной нации и уверено, что она не позволит себе поддаться необоснованным страхам».
— Браво! — крикнула дама с лицом в красных пятнах.
— «Необоснованным»! — прошептал Жак.
— «Оно полагается на патриотизм всех французов и уверено, что среди них не найдётся ни одного, который бы не был готов исполнить свой долг. В этот час больше нет партий. Есть бессмертная Франция Права и Справедливости, единодушная в спокойствии, бдительности и достоинстве».
За чтением последовало долгое молчание. Затем все снова заговорили на эту волнующую тему. Героизм дамы был не единичным явлением. Лицо господина с орденом стало краснее ленточки в его петлице. У рабочего, сидевшего в конце стола, того самого, который не получил заработной платы, глаза наполнились слезами. Каждый почти с восторгом поддавался коллективному опьянению; каждый чувствовал себя внезапно приподнятым, вознесённым за пределы своего «я», упоённым возвышенностью момента, готовым на самоотречение, на жертву.
Жак молчал. Он думал о таких же воззваниях, которые там, за рубежом, были, должно быть, подписаны в тот же самый час другими носителями власти — кайзером, царём; об этих магических формулировках, повсюду исполненных того же могущества и, без сомнения, повсюду разнуздывающих такое же нелепое исступление.
Он увидел, что Женни отставила стоявшую перед ней тарелку с супом почти нетронутой. Тогда он кивнул ей и поднялся.
Дождь перестал. С балкона капало. Широкие мутные ручьи с шумом вливались в сточные канавы; блестящие мокрые тротуары снова заполнились бегущими куда-то людьми.
— Теперь — в палату депутатов, — сказал Жак, лихорадочно увлекая за собой Женни. — Интересно знать, что они придумали там с Мюллером.
Это могло показаться бессмысленным, но он всё ещё не мог бы с твёрдостью заявить, что отказался от всякой надежды.
LXXI
Бурбонский дворец тайно охранялся полицией. Тем не менее за решёткой ограды во дворе стояли группы людей, к которым и направился Жак по-прежнему в сопровождении Женни.
При свете круглых электрических фонарей он узнал в одной из групп высокий силуэт Рабба.
— Беседа ещё не кончилась, — пояснил Жаку старый социалист. — Они только что вышли. Поехали обедать. Обсуждение должно сейчас возобновиться. Но не здесь, — в редакции «Юма».
— Ну, как? Каковы первые впечатления?