— Не блестящие… Впрочем, трудно сказать. Все они вышли багровые, полумёртвые от жажды и немые, как рыбы… Единственный, от кого мне удалось кое-что вытянуть, — это Сибло… И он не скрыл от нас своего разочарования. Правда? — добавил он, обращаясь к подходившему Жюмлену.
Женни молча разглядывала обоих мужчин. Жюмлен не особенно нравился ей. Его длинное, узкое лицо, потное и бледное, бритый, чрезмерно выдающийся подбородок, сухая манера говорить, сухо цедя сквозь зубы, обрубая фразы, квадратные плечи, жёсткий блеск слишком маленьких и слишком чёрных зрачков — всё это вызывало в молодой девушке неприятное чувство. Напротив, старик Рабб, с его выпуклым лбом, с ясными и печальными глазами, взгляд которых часто с отеческой нежностью останавливался на Жаке, внушал ей доверие и симпатию.
— По-видимому, у этого Мюллера нет никаких определённых полномочий, — сказал Жюмлен. — Он не привёз никакого конкретного предложения.
— Тогда зачем же он приехал?
— Исключительно с целью получить информацию.
— Информацию? — вскричал Жак. — В такой момент, когда, по всей вероятности, уже поздно даже и действовать!
Жюмлен пожал плечами.
— Действовать… Чудак!… Неужели ты думаешь, что можно ещё принимать какие-то решения, когда обстановка меняется с каждым часом? Известно тебе, что Германия тоже объявила всеобщую мобилизацию? Это произошло в пять часов, вскоре после нас. И говорят, что сегодня вечером она официально объявит войну России.
— Я хочу знать одно, — нетерпеливо сказал Жак. — Для чего приехал этот Мюллер, — для того, чтобы объединить французский пролетариат с германским? Чтобы организовать, наконец, забастовку в обеих странах? Да или нет?
— Забастовку? Разумеется, нет, — ответил Жюмлен. — По-моему, он приехал просто для того, чтобы узнать, будет или не будет французская партия голосовать за военные кредиты, которых правительство, вероятно, потребует от палат в понедельник. Вот и всё.
— И это было бы уже кое-что, — сказал Рабб, — если бы хоть в данном определённом пункте социалистические депутаты Франции и Германии решили придерживаться одинаковой политики.
— Ну, это ещё неизвестно, — загадочно уронил Жюмлен.
Жак нетерпеливо топтался на месте.
— Единственное, что можно сказать, — продолжал Жюмлен убеждённым тоном, — и что, кажется, на все лады повторяли Мюллеру лидеры нашей партии, это — что Франция сделала всё возможное, чтобы избежать войны… До последней минуты! Вплоть до согласия оттянуть свои войска прикрытия!… По крайней мере, у нас, французских социалистов, совесть чиста! И мы имеем полное право считать Германию нападающей стороной!
Жак смотрел на него, ошеломлённый.
— Другими словами, — отрезал он, — французские социалистические депутаты собираются голосовать за кредиты?
— Во всяком случае, они не могут голосовать против них.
— Что значит — не могут?
— Самое вероятное — что они воздержатся при голосовании, — сказал Рабб.
— Ах! — вскричал Жак. — Если бы Жорес был с нами!
— Ба!… Я думаю, что при настоящем положении вещей сам Патрон не решился бы голосовать против.
— Но ведь Жорес сотни раз доказывал, насколько нелепо разделение стран на страну нападающую и страну, подвергшуюся нападению! — вскричал Жак в бешенстве. — Это только предлог для бесконечных препирательств! Вы все, кажется, забыли об истинных причинах той переделки, в которую мы попали, — о капитализме, об империалистической политике правительств! В какие бы формы ни облекались первые проявления вражды, международный социализм должен восстать против войны, против всякой войны! Если же нет…
Рабб вяло согласился с ним:
— В принципе, конечно… И, кажется, Мюллер действительно сказал что-то в этом духе…
— И что же?
Рабб устало махнул рукой.
— Этим дело и кончилось. И, взявшись под ручку, они пошли обедать.
— Нет, — возразил Жюмлен. — Ты забыл сказать, что Мюллер выразил желание позвонить по телефону в Берлин, чтобы посоветоваться с лидерами своей партии.
— Ах, так? — произнёс Жак, хотевший лишь одного — снова обрести надежду.
Он круто повернулся, сделал несколько шагов, но возвратился и опять остановился перед Жюмленом и Раббом.
— Знаете, что думаю об этом я? Этот Мюллер приехал попросту для того, чтобы прощупать подлинный уровень интернационализма и пацифизма французской партии. И если бы перед ним оказались настоящие борцы, готовые на всё, готовые объявить всеобщую забастовку, чтобы провалить националистическую политику правительства, то — я это утверждаю — можно было бы ещё спасти мир! Да! Даже сегодня, даже после объявления мобилизации, можно было бы ещё спасти мир! Грозным союзом французского и германского пролетариата! Что же он нашёл вместо этого? Говорунов, спорщиков, людей умеренных взглядов, всегда готовых осудить войну и национализм на словах, а на деле собирающихся уже голосовать за военные кредиты и предоставить полную свободу действий генеральному штабу! Мы до последней минуты будем свидетелями всё того же нелепого и преступного противоречия: того же двусмысленного столкновения между идеалом интернационализма, который исповедуют теоретически, и всеми теми националистическими интересами, которыми на практике не хочет пожертвовать никто — даже сами лидеры социалистов!