Это было окончательное банкротство. Догмат международной солидарности оказался иллюзией.
Жак взглянул на Женни, словно надеясь найти у неё последнюю поддержку в своём отчаянии. Она сидела на табурете, немного в стороне от остальных, опустив руки на колени, прислонившись спиной к книжным полкам. Свет плафона косо падал на её профиль, сгущая тени под глазами, под скулами. Зрачки её расширились от усилия, которое она делала над собой, чтобы держать глаза открытыми. Заключить её в объятия, укачать, убаюкать… Всё сострадание, какое Жак питал сегодня к миру, внезапно удесятерило его жалость к этому хрупкому и усталому существу, единственному, которое должно было отныне иметь для него значение.
Он подошёл к ней, помог подняться, молча вывел из комнаты.
Наконец! Она первая бросилась к лестнице. Она больше не чувствовала усталости… И когда они оказались на тротуаре, когда горячая рука Жака обвилась вокруг её талии, — помимо радости, помимо того непреодолимого чувства, которое приковывало её к нему, она испытала вдруг какое-то неясное, пугающее, совершенно новое ощущение, настолько сильное, что волна крови бурно прилила к её вискам, и, пошатнувшись, она поднесла руку ко лбу.
— Вы совсем без сил, — прошептал Жак, удручённый. — Что же делать? Сегодня нет никакой надежды на машину…
Прижавшись друг к другу, измученные, лихорадочно возбуждённые, они двинулись вперёд, в ночь.
На улицах было ещё много народа. Небольшие группы полицейских и солдат муниципальной гвардии дежурили на всех перекрёстках.
Жак и Женни очень удивились, увидев широко раскрытые двери церкви на площади Нотр-Дам-де-Виктуар. Они подошли. Неф зиял, словно волшебный грот, мрачный, хотя и освещённый бесчисленными трехсвечниками, преображавшими алтарь в неопалимую купину. Хоры, несмотря на ночное время, были полны безмолвных молящихся теней; вокруг исповедален, ожидая очереди, стояли коленопреклонённые молодые люди. Заинтересованный и невольно растроганный смятением, которое изобличал в столь поздний час этот порыв народного благочестия, Жак охотно зашёл бы сюда на минутку. Но Женни с негодованием удержала его: три века протестантизма бессознательно восставали в ней против пышности католических обрядов, против этого идолопоклонства…
Не обменявшись впечатлениями, они продолжали путь.
Женни, теперь совсем уже изнемогавшая от усталости, шла, повиснув на руке Жака. Вдруг, неожиданно для самой себя, она схватила эту руку и прижалась к ней щекой. Он остановился, потрясённый. Оглядевшись по сторонам, он втолкнул девушку в какой-то подъезд и обнял её. «Наконец!» — подумала она. Её губы раскрылись. Она больше не старалась спрятать от него свой рот. Долгие часы ждала она этой ласки. Она закрыла глаза и, трепеща, отдалась поцелую.
Миновав Центральный рынок, они пошли по бульвару Сен-Мишель. Часы на дворце показывали четверть второго. Пешеходов стало меньше, но по мостовой главных улиц тянулись по направлению к городским заставам вереницы обозов: реквизированные подводы, лошади, которых вели под уздцы, автомобили, управляемые солдатами, безмолвные полки, двигавшиеся куда-то по секретным предписаниям. В эту ночь во всей Европе не было покоя.
Они шли медленно. Женни прихрамывала. Она вынуждена была признаться, что ботинок натёр ей ногу. Жак потребовал, чтобы она сильнее оперлась на него; он поддерживал её, почти нёс. Это задевало самолюбие Женни, но и умиляло её. По мере того как они приближались к дому, какое-то неясное беспокойство начинало примешиваться к их нетерпению. Нравственные и физические силы обоих были на исходе, но, несмотря ни на что, упорное пламя радости пробивалось сквозь эту усталость и эту тревогу.
Едва Женни успела включить электричество в передней, она прежде всего, — таково было первое её движение всякий раз, как она возвращалась домой, — взглянула, не подсунула ли консьержка под дверь телеграмму из Вены. Ничего. Сердце её сжалось. Теперь нечего было и думать о том, чтобы получить известие от матери до их отъезда.
— Только бы сохранилось нормальное сообщение между Швейцарией и Австрией, — прошептала она. Это было теперь единственной её надеждой.
— Сразу же по приезде в Женеву мы пойдём в консульство, — пообещал Жак.
Они всё ещё стояли в передней, преследуемые воспоминанием о минувшей ночи, чувствуя внезапную неловкость оттого, что вдруг оказались одни при этом ярком свете, с этими измождёнными лицами; глаза их избегали друг друга: одно и то же воспоминание смущало обоих.