Этот утренний Париж, Париж 2 августа, был уже так оживлён, что, подойдя к своему дому, она удивилась, что подъезд закрыт. Её часы остановились. Проходя мимо швейцарской, на застеклённой двери которой ещё не были подняты занавески, она решила, что, как видно, сейчас не больше половины шестого. «Женни спит и, наверное, наложила цепочку, — подумала она, поднимаясь по лестнице. — Услышит ли она звонок в передней?»
На всякий случай, прежде чем позвонить, она попыталась открыть дверь своим ключом. Дверь отворилась: замок был заперт только на один поворот ключа.
Её взгляд прежде всего натолкнулся в передней на мужскую шляпу, чёрную фетровую шляпу. Даниэль? Нет… Её охватил страх. Все двери были открыты настежь, Она сделала два шага и вышла в коридор. Там, в глубине, горел огонь на кухне… Что это — бред? Она ничего не понимала. На секунду она прислонилась плечом к стене. Ни малейшего шума. Квартира казалась пустой. Однако эта шляпа, эта горящая лампочка… Мысль о налёте грабителей промелькнула у неё в голове. Она машинально пошла по коридору, направляясь к кухне, но вдруг остановилась перед комнатой Даниэля, дверь в которую была открыта, и застыла на месте, устремив глаза в одну точку: на диване среди разбросанных в беспорядке подушек — два обнявшихся тела…
На мгновение мысль о краже сменилась мыслью об убийстве. Но только на одно мгновение, потому что она сейчас же узнала оба запрокинутых лица — Женни спала в объятиях спящего Жака!
Она поспешно отступила в темноту коридора. Она прижала руку к груди, словно биение сердца могло выдать её присутствие. Единственной её мыслью было бежать. Бежать, чтобы забыть о виденном! Бежать, чтобы оградить от жестокого унижения их… себя…
Быстро, крадучись, она вернулась в переднюю. Здесь ей пришлось остановиться: она была близка к обмороку. Пожалуй, она уже готова была спросить себя, не галлюцинация ли всё это, как вдруг ей снова бросилась в глаза фетровая шляпа Жака, дерзко кинутая на середину стола. Тогда она собралась с силами, осторожно отворила дверь на площадку, бесшумно заперла её за собой и, цепляясь за перила, тяжело переступая со ступеньки на ступеньку, спустилась вниз.
А теперь? Неужели ей придётся стучать, чтобы открыли подъезд, разговаривать с консьержкой, рассказывать ей о своём возвращении и объяснять внезапный уход?… К счастью, консьержка, которую она, как видно, разбудила своим приходом, уже встала и одевалась; за занавесками виднелся свет, и подъезд был открыт. Бедная женщина смогла выйти на улицу незамеченной.
Куда идти? Где искать убежища?
Она перешла на другую сторону и вошла в сквер. Он был почти безлюден. Она добралась до ближайшей скамьи и упала на неё.
Вокруг тишина, свежесть. Вдали — глухой, непрерывный шум: грохот подвод и грузовых автомобилей, без конца проезжавших по бульвару Сен-Мишель.
Госпожа де Фонтанен не пыталась понять. Она даже не спрашивала себя о том, что произошло в её отсутствие, каким образом могло дойти до этого. Ей не удалось заставить себя рассуждать. Но она продолжала видеть. Картина, стоявшая перед её глазами, обладала неоспоримой рельефностью действительности: диван со сбившимися простынями, обнажённая вытянутая нога Женни, облитая светом из окна; руки Жака, обвивающие грудь девушки, их поза, говорящая о самозабвении, и на их сблизившихся во сне губах выражение сладостного, мучительного восторга… «Как они были прекрасны», — подумала г‑жа де Фонтанен, несмотря на стыд, несмотря на ужас. К её негодованию, к её инстинктивному возмущению уже примешивалось другое чувство, укоренившееся в ней так глубоко: уважение к другому человеку, уважение к судьбе, к ответственности другого человека.
Почувствовал ли Жак сквозь сон, что в квартире было какое-то движение? Его веки дрогнули: он открыл глаза. В одну секунду он осознал всё. Его взгляд, прежде чем остановиться на уснувшем лице, скользнул по обнажённой ноге, по округлости груди, по изгибу плеча. Сколько грусти в складке этого рта! Какое застывшее выражение страдания на этом неподвижном лице! Страдания — и в то же время покоя… Маска мёртвой девочки, чья агония была ужасна…