Он удерживал дыхание и не мог оторвать глаз от этих стиснутых губ. Жалость, раскаяние, страх были сильнее его нежности. Какой-то рок тяготел над ними. Рок? Нет. Всё это произошло потому, что он того хотел. И только по его воле. Он всегда кидался на Женни, словно зверь на добычу. Это он сам навязал ей своё присутствие в Мезон-Лаффите, заставил полюбить себя, чтобы сейчас же исчезнуть, оставить её во власти отчаяния. И вот этим летом он снова обрушился на неё — на неё, уже начинавшую приходить в себя, забывать… Непоправимое свершилось. Неделю назад она ещё могла жить без него. Сегодня — нет. Она принадлежит ему. Он втянул её в свою орбиту. Что будет дальше? Грозная неизвестность… Теперь без него вкус к жизни был бы утерян для неё навсегда. А будет ли она счастлива с ним? Нет. Он знал это. Антуан был прав! Он не из тех, кто приносит другим счастье.
Антуан… Инстинктивно он поискал глазами часы. Он обещал проводить брата на вокзал сегодня утром. Без двадцати шесть. Через пять минут надо вставать.
В открытое окно вливался глухой, прерывистый шум. Жак поднял голову. Полки, обозы, орудия проезжали по городу. Война была рядом, она подстерегала их пробуждение. «Первый день мобилизации — воскресенье, второе августа…» В это утро война начиналась для всех.
Он продолжал лежать, приподнявшись на локте, напряжённо вслушиваясь; взгляд его был неподвижен, лоб влажен. Иногда шум затихал на минуту-другую. Волнующая тишина сменяла тогда лязг железа, тишина, нарушаемая щебетанием птиц или же слабым, как вздох, шелестом деревьев, колеблемых ветерком. Потом в отдалении снова зарождался зловещий гул. Новые отряды проходили по бульвару: их мерный шаг приближался, становился громче, заглушая тишину, покрывая чириканье воробьёв, подавляя своим грохотом всё вокруг.
Рискуя разбудить Женни, он осторожно приподнял её и обнял. Соприкосновение их тел заставило её внезапно сжаться во сне. Она прошептала: «Нет… нет…» Потом её веки поднялись, и она улыбнулась ему — нежной и робкой улыбкой, меж тем как в глубине её затуманенных глаз медленно угасал огонёк испуга. С минуту они лежали не шевелясь, тесно прижавшись друг к другу. В жгучей неподвижности этого объятия тела их трепетали от воспоминаний ночи. Но эти воспоминания были неодинаковы у обоих… И когда Жак ещё крепче прижал её к себе, Женни, чья нежность была парализована страхом перед новой болью, инстинктивно попыталась уклониться. Побеждённая наконец своей слабостью, своей любовью, жертвенным восторгом ещё больше, чем собственным желанием, она уступила… Полное решимости самозабвение, в котором была как раз та доля страсти и даже радости, какая была нужна, чтобы Жак смог обмануться и не заподозрил, сколько страха, самоотверженности, воли скрывалось за этим согласием.
Откинувшись на спинку скамьи, сложив руки на коленях, г‑жа де Фонтанен смотрела прямо перед собой, не в силах ни о чём думать.
Время шло. Сад, залитый утренним солнцем, пение птиц, зелень, цветы, белые статуи, отбрасывавшие на газоны длинные тени, — всё это окутывало её одиночеством. Мужчины, женщины, которые быстрыми шагами наискось пересекали улицу, проходили далеко от неё, не глядя на эту женщину в трауре, в изнеможении сидящую на скамейке. Деревья закрывали от неё окна её квартиры, но сквозь кусты она видела подъезд своего дома.
Вдруг она нагнула голову и опустила вуаль: Жак, а потом Женни показались на пороге… Они не могли увидеть, узнать её на таком расстоянии. Но вдруг они пойдут в её сторону?… Когда она решилась наконец поднять глаза, они быстро удалялись в направлении Люксембургского сада.
Она глубоко вздохнула. Кровь стучала у неё в висках. Она растерянно провожала глазами молодую пару, пока та не скрылась из виду. Ещё несколько минут она сидела, не имея мужества встать. Затем поднялась и почти твёрдым шагом, — несмотря ни на что, это бесконечное ожидание дало ей некоторый отдых, — направилась к дому.
LXXIII
— Полежи, — сказал Жак Женни. — Я провожу Антуана на вокзал. Потом зайду попрощаться с Мурланом; пройду в ВКТ, в «Юма». А потом уже, около полудня, вернусь сюда за тобой.
Но Женни думала иначе. Она твёрдо решила, что в это утро не останется одна в квартире.
— А когда же ты будешь укладывать вещи? Или устраивать дела, о которых говорила вчера? Тебе ни за что не успеть собраться к вечеру, — сказал он, поддразнивая её.
Она улыбнулась совсем новой, застенчивой и страстной улыбкой, затуманившей её взгляд.