— У меня другой план… Я пойду посмотрю ещё раз наш скверик на улице Лафайет. Вы… ты зайдёшь за мной туда, когда будешь возвращаться с Северного вокзала, — хорошо? Или позже.
Они решили, что она проводит его до Университетской улицы через Люксембургский сад, пешком; а потом будет терпеливо ждать его у церкви св. Венсан де Поля. И она побежала одеваться.
Антуан расстался с Анной в три часа утра.
Накануне он не устоял против неодолимой потребности снова увидеть её: последняя и горькая радость, которую он позволил себе, не обольщаясь, как даруют последнюю милость приговорённому к смерти. Но жестокое отчаяние Анны в минуту прощания и раскаяние, которое он испытал, уступив искушению, оставили в нём чувство растерянности и уныния. Вернувшись домой, он провёл остаток ночи на ногах. Разобрал содержимое ящиков, сжёг бумаги, вложил в конверты небольшие суммы денег, предназначенные разным лицам: г‑ну Шалю, служанкам, мадемуазель де Вез и даже двум мальчишкам-сиротам с улицы Вернейль — смышлёному маленькому конторщику Роберу Боннару и его брату. (Он продолжал время от времени помогать им, и ему не хотелось оставить их без поддержки в эти первые недели всеобщей сумятицы.) Затем он написал довольно длинное письмо Жиз, советуя ей не уезжать из Англии, и другое письмо — Жаку, адресованное в Женеву: он был уверен, что брат не придёт проститься с ним после вчерашней сцены. В нескольких дружеских словах он просил прощения за то, что обидел его, и умолял писать о себе.
После этого он прошёл в туалетную комнату, надел военную форму. И сразу его охватило спокойствие, словно решительный шаг был уже сделан.
Застёгивая краги, он произвёл мысленный смотр всему, что намеревался сделать до отъезда. Ничто не было забыто. Эта уверенность окончательно его успокоила. Вдруг он подумал, что ему будет многого недоставать для настоящей, плодотворной работы военного врача. Без колебаний он быстро опорожнил сундучок, уложенный им с такой тщательностью, вынул добрую половину белья, туалетных принадлежностей, даже книг, которые имел слабость положить туда, а на их место положил всё, что только смог найти в своих шкафах: бинты, компрессы, хирургические щипцы, шприцы, анестезирующие и дезинфицирующие средства.
Обе служанки давно встали и бродили по коридорам. (Леон уже уехал из Парижа: ему захотелось, прежде чем явиться в свой полк, съездить на родину и повидать «стариков».)
Адриенна пришла сказать, что завтрак подан в столовой. Глаза у неё были красные. Она упросила Антуана сунуть куда-нибудь жареного цыплёнка, которого принесла уже завёрнутым в бумагу.
Антуан встал из-за стола, когда раздался звонок.
Он слегка побледнел; лицо его осветилось нежной улыбкой, Жак?…
Это в самом деле был он. Он остановился в дверях. Антуан неловко двинулся ему навстречу. От волнения у обоих перехватило дыхание. Они молча пожали друг другу руки, словно накануне ничего не произошло.
— Я боялся, что опоздал, — пробормотал наконец Жак. — Всё готово? Ты уже отправляешься?
— Да… семь часов… Пожалуй, пора.
Антуан силился говорить твёрдым голосом. Нарочито развязным движением он схватил кепи и надел его. Неужели голова увеличилась со времени последнего лагерного сбора? Или он отпускал теперь более длинные волосы? Кепи смешно торчало у него на макушке. В передней он увидел себя в зеркале и нахмурился. Пока он неумело застёгивал портупею, его взгляд блуждал по сторонам. Казалось, он прощается с домом, со штатской жизнью, с самим собой; однако глаза его беспрерывно возвращались к малоприятному изображению, которое смотрело на него из зеркала.
В эту минуту обе служанки, стоявшие друг подле друга с опущенными руками, вдруг зарыдали. Антуан рассердился, но всё же улыбнулся и подошёл пожать им руку.
— Ну, ну, хватит…
Его воинственный тон звучал немного фальшиво. Он сам заметил это и, желая ускорить отъезд, повернулся к Жаку:
— Помоги мне, пожалуйста, снести это вниз.
Они ухватились за ручки сундучка и вышли на площадку лестницы. Когда сундучок выносили через дверь, его угол задел за створку, и на свежем лаке появилась длинная царапина. Антуан посмотрел на повреждение, невольно поморщился, но тут же равнодушно махнул рукой; пожалуй, именно в эту секунду он острее всего ощутил разрыв между своим прошлым и будущим.
Спускаясь по лестнице, они не обменялись ни словом. Антуан тяжело ступал в своих подбитых гвоздями башмаках; наглухо застёгнутый мундир, жёсткий воротник душили его. Внизу он пробормотал, задыхаясь:
— Как это глупо! Я забыл, что есть лифт.