— Ну а дальше?
— Понадеялся, что найду приют у товарищей. Как бы не так! У Сирона было бы не лучше, чем здесь. Поэтому я пошёл к Гюйо — никого. К Котье — никого. К Лассеню, к Молини, к Валлону — никого. Все они, голубчики, дали тягу, как я! Вот и пробродил всю ночь где попало один. Утром, в Венсене, я купил газеты, и понял, что был попросту старым дураком. И пришёл домой. Вот и всё! — Он взглянул на Жака из-под мохнатых бровей: — Читал ты газеты, мальчуган?
— Нет.
— Нет?
Взгляд Мурлана скользнул по Женни и снова устремился на молодого человека. Казалось, он устанавливал какую-то связь между присутствием Женни и тем фактом, что на следующий день после мобилизации, в десять часов утра, Жак ещё не знал последних новостей. Из кармана чёрной блузы, висевшей на гвозде, он достал свёрток газет; затем кончиками пальцев, словно прикасаясь к чему-то нечистому, вынул из кипы одну газету, а остальные бросил на выложенный плитками пол.
— На, голубчик, позабавься, если у тебя есть настроение смеяться. Я вынослив, но тут мне показалось, что меня ударили в живот! «Боннэ руж» — газета Мерля и Альмерейды! За одну ночь она превратилась в рупор правительства Пуанкаре! Кто бы мог подумать! Посмотри.
Пока Мурлан снимал с гвоздя свою блузу и яростно натягивал её на себя, Жак вполголоса прочитал:
— «Мы уполномочены официально заявить, что правительство не воспользуется списком Б… Правительство доверяет французскому народу и, в частности, рабочему классу. Всем известно, что оно пыталось — и ещё пытается — сделать всё возможное, чтобы сохранить мир. Вполне определённые заявления наиболее решительных революционеров…»
— «Наиболее решительных революционеров»!… Сволочи! — проворчал Мурлан.
— «…таковы, что они полностью успокаивают правительство… Все французы сумеют исполнить свой долг… Это-то и хотелось подчеркнуть правительству, отказываясь использовать список Б».
— Ну? Что ты об этом думаешь, мальчик? Я прочёл два раза, прежде чем хорошенько понял, что это означает. Ничего не поделаешь — факт очевиден… Это означает следующее: французский пролетариат так весело соглашается на их войну и сопротивление рабочего класса столь мало опасно, что правительство отказывается от профилактических арестов… Понимаешь? Оно как бы обращается ко всем революционерам и ласково треплет их за ушко: «Ах вы, забияки, мы прощаем вам вашу строптивость! Идите и выполняйте свой солдатский долг!» Добренькое правительство с весёлым смехом рвёт чёрные списки и оставляет неблагонадёжных на воле… Потому, что сегодня неблагонадёжные — не в счёт. Понимаешь?
Он смеялся, и в этом необычном, громком, режущем смехе, искажавшем его лицо — лицо старого Христа, — было что-то пугающее.
— Неблагонадёжных нет! Их больше нет! Понимаешь, что это значит? И представляешь себе, какие категорические заверения должны были дать министерству лидеры революционных партий, чтобы правительство обрело такую уверенность в себе! Чтобы оно могло без всякого риска позволить себе подобный жест великодушия в первый же день войны! Они попросту выдали нас правительству, эти негодяи!… Да! Теперь конец. Безусловно, конец! Теперь командует генеральный штаб. Слово принадлежит теперь не тем, кто идёт воевать, а тем, кто делает войну!
Заложив руки за спину под развевающейся блузой, он отошёл на несколько шагов.
— И всё же, чёрт побери, — вскричал он вдруг, круто повернувшись, — и всё же я не могу этому поверить! Не могу поверить, что это действительно конец!
Жак вздрогнул.
— И я тоже, — глухо проговорил он. — Я не могу поверить, что больше ничего нельзя сделать! Даже сейчас!
— Даже сейчас! — как эхо, отозвался Мурлан. — И тем более через несколько дней, через несколько недель, когда всё это жалкое стадо понюхает пороху!… Ах, если бы Кропоткин был здесь!… Или кто-нибудь другой, всё равно кто, кто-нибудь, кто сказал бы то, что надо сказать, и сумел бы заставить себя слушать! Наши товарищи подчинились этой войне, потому что им налгали, потому что лишний раз злоупотребили их доверием. Но, быть может, достаточно было бы какого-нибудь пустяка, внезапного пробуждения сознания, чтобы всё сразу переменилось!
Жак вскочил, точно его хлестнули кнутом.
— Что?… Пустяка? Какого пустяка? — Он шагнул к Мурлану. — Что, по-вашему, можно сделать? Скажите!