Его голос прозвучал так странно, что Женни повернула к нему голову и на секунду замерла с полуоткрытым ртом, охваченная страхом.
Мурлан с озадаченным видом смотрел на Жака; тот пробормотал ещё раз:
— Что вы думаете? Скажите!
Мурлан несколько смущённо пожал плечами.
— Что я думаю, мальчик? Разумеется, это глупости… Я говорю… Я высказываю то, что приходит мне в голову. Ведь всё это так нелепо! Я не могу запретить себе надеяться, несмотря ни на что, надеяться даже сейчас, надеяться вопреки всему!… Народы, — и наш не меньше, чем тот, соседний, — обмануты так явно! Кто знает? Достаточно было бы…
Жак в упор смотрел на старика.
— Достаточно чего?
— Достаточно было бы… Я не знаю и сам… Но если бы вдруг внезапная вспышка сознания разорвала эту толщу лжи, разделяющую две армии! Если бы вдруг все эти несчастные, внезапно прозрев, поняли, по ту и другую сторону линии огня, что их одинаково втравили в это грязное дело, то не кажется ли тебе, что все они поднялись бы в едином порыве негодования, возмущения и все вместе обратили свои штыки против тех, кто привёл их туда!…
Веки Жака задрожали, словно он вдруг увидел перед собой ослепительный свет. Потом он опустил глаза, подошёл к Женни, не видя её, и сел.
Наступила минута неловкого молчания. У всех троих было смутное ощущение, что произошло что-то важное, что-то такое, в чём они не отдавали себе ясного отчёта.
— А это единодушие во всей стране! — продолжал Мурлан после паузы. — В провинции все социалистические муниципальные советы голосовали за резолюции, поддерживающие лозунг «Отечество в опасности», призывающие к национальной обороне, требующие исключения Германии из числа цивилизованных наций! Да вот полюбуйся, — сказал он, подымая с пола брошенную им связку газет. — Вот манифест Всеобщей конфедерации труда: «Пролетариям Франции». Знаешь, что она сочла нужным заявить, эта Всеобщая конфедерация труда? «События оказались сильнее нас… Пролетариат недостаточно единодушно понял, какие упорные усилия требовались, чтобы предохранить человечество от ужасов войны…» Другими словами: «Ничего не поделаешь, приятели; покоритесь и идите ломать себе шею…» А вот текст воззвания, которое профсоюз железнодорожников — железнодорожников, слышишь, мальчуган? наших железнодорожников! подумай! — расклеивает сегодня на всех стенах Парижа: «Товарищи! Перед лицом всеобщей опасности стираются старые разногласия. Социалисты, синдикалисты, революционеры, вы опрокинете низкие расчёты Вильгельма и первыми ответите на призыв, когда прозвучит голос Республики!…» Погоди, погоди… Это не всё, ты ещё не видел самого замечательного. Отведай-ка вот этого: «Открытое письмо господину военному министру…» Кем оно подписано? Угадай! Гюставом Эрве!… Слушай: «Так как Франция сделала, на мой взгляд, всё возможное, чтобы избежать катастрофы, я прошу, в виде особой милости, зачислить меня в первый же пехотный полк, который будет отправлен на границу!»
Вот! Да, голубчик! Вот как меняют кожу! Наш Гюстав Эрве, главный редактор «Гэр сосьяль»! Наш Гюстав Эрве, провозглашавший, что ни одно отечество никогда не стоило того, чтобы за него была пролита хотя бы капля рабочей крови… Теперь ты видишь, что правительство вполне может успокоиться и убрать в ящик свой список Б. Оно завербует их всех, одного за другим, наших «великих» пастырей революции!
Кто-то несколько раз стукнул в дверь.
— Кто там? — спросил Мурлан, прежде чем открыть.
— Сирон.
Новый посетитель был человек лет пятидесяти: плоское лицо, перерезанное седыми усами, лысый лоб, нос с приплюснытыми ноздрями, широко расставленные глаза, иронический взгляд. Выражение спокойной энергии с лёгким оттенком высокомерия.
Жак немного знал его. Он был единственный, кого можно было часто встретить в обществе Мурлана.
Старый профсоюзный работник, несколько раз сидевший в тюрьме за революционную деятельность, Сирон в последние годы оставался в стороне от движения. Он был квалифицированным рабочим, а в часы досуга писал брошюры и сотрудничал в «Этандар». Как и Мурлан, он принадлежал к числу тех революционеров-партизан, с всегда бодрствующим умом, с непоколебимой верой, самолюбивых, в достаточной мере свободных от иллюзий, беспощадных к глупости, преданных делу больше, чем товарищам, — к числу тех, кого все уважают, но и порицают за сдержанность и чьи личные достоинства внушают некоторую зависть.
— Садись, — сказал Мурлан, хотя на единственном свободном стуле сидела Женни. — Читал ты их газеты?
Сирон пожал плечами; этот жест, по-видимому, должен был выразить его презрение к прессе и в то же время дать понять, что он пришёл не для того, чтобы обсуждать события.