Трамваи ходили с большими промежутками, но, к счастью, движение ещё не прекратилось. Им удалось доехать от площади Бастилии до начала бульвара Сен-Мишель. Поддерживая Женни, Жак довёл её до улицы Обсерватории.
— Я пойду, — сказал он ей у подъезда её дома. — И вернусь между часом и двумя. — Он улыбнулся. — Мы в последний раз пообедаем в Париже…
Но он не сделал и двадцати шагов, как услышал позади себя глухой, неузнаваемый голос:
— Жак!
Он тотчас бросился к Женни.
— Мама здесь!
Она смотрела на него растерянным взглядом.
— Меня остановила консьержка… Мама приехала сегодня утром…
Они смотрели друг на друга, внезапно лишившись всякой способности рассуждать. Первая мысль Женни была о беспорядке, в котором они оставили квартиру: неприбранная постель Даниэля, туалетные принадлежности Жака в ванной.
Затем в мгновение ока её решение вылилось в определённую форму. Она схватила Жака за руку:
— Идём! — Её лицо было замкнуто, непроницаемо. Она повторила, словно самую простую вещь: — Идём. Поднимись вместе со мной.
— Женни!
— Идём! — повторила она почти сурово.
Она казалась такой уверенной, а он чувствовал себя в эту минуту таким нерешительным, таким безвольным, что, не сопротивляясь больше, последовал за ней.
Она первая взбежала по лестнице; она забыла о своей усталости; казалось, она горит нетерпением покончить с этим.
Но на площадке, перед тем как вложить ключ в замочную скважину, она остановилась, шатаясь. Она не произнесла ни слова, вся напряглась, отворила дверь, схватила Жака за руку, сильно сжала её и увлекла его за собой в квартиру.
LXXV
Госпожа де Фонтанен провела это утро дома в состоянии такой душевной тревоги, какой ей не довелось испытать даже в худшие часы её супружеской жизни.
Дверь в комнату Даниэля, к счастью, оказалась закрытой, и бедной женщине удалось бы убедить себя в том, что она стала жертвой кошмара, если бы желание выпить чашку чая не привело её в кухню: увидев два прибора, она инстинктивно закрыла глаза, повернула обратно и снова укрылась в своей спальне.
Минуты полного упадка духа сменялись мгновениями лихорадочного возбуждения. Сняв дорожный костюм, надев старое домашнее платье, убрав комнату, тщательно проделав целый ряд ненужных вещей, она решила принудить себя не двигаться и уселась в своё глубокое кресло у окна с залитыми солнцем жалюзи. Необходимо было во что бы то ни стало овладеть собой. Для этого ей недоставало маленькой Библии, оставшейся в чемодане. Она взяла с этажерки старинную Библию своего отца — тяжёлую, толстую чёрную книгу, поля которой были испещрены пометками и замечаниями пастора де Фонтанена. Открыв её наудачу, она попыталась читать. Но ум её упорно убегал от текста, поглощённый бессвязной вереницей образов и представлений, в которых мысль о Даниэле сплеталась с воспоминанием о поверенных в Вене, об огорчениях, связанных с её поездкой, о вокзалах, забитых войсками. Смутные видения, над которыми царила всё та же картина — постель, где Жак и Женни спали, обнявшись. Грохот обозов, проезжавших по соседним бульварам, сотрясал стены и отдавался у неё в голове, сопровождая зловещим аккомпанементом её думы. Впервые в жизни ощущение страха, паники тяготело над ней так сильно, что она не могла преодолеть его, — ощущение, что она захвачена, увлечена водоворотом, что ужасающие бедствия опустошают Европу, её собственный очаг, что дух зла торжествует над миром.
Вдруг она услышала какой-то шорох в передней, и сейчас же вслед за этим раздались шаги в коридоре. Её лицо застыло. У неё не было сил встать; она лишь выпрямилась. Дверь отворилась, и вошла Женни, с искажённым от волнения лицом, с остановившимся взглядом, очень бледная под своей траурной вуалью.