Поза матери, так спокойно сидевшей на своём обычном месте, в платье с разводами, с Библией на коленях, поразила девушку и потрясла её: всё её прошлое неожиданно предстало перед ней, словно после долгих лет отсутствия. Не рассуждая, забыв о Жаке, который стоял сзади, в коридоре, не решаясь войти вслед за ней, она подбежала к матери, обвила её руками и, чтобы оказаться ближе, опустилась на ковёр и прижалась лбом к её платью.
— Мама…
Нежность, сострадание мгновенно избавили г‑жу де Фонтанен от тревоги. Сердце её преисполнилось снисходительности, и тайна, случайно обнаруженная ею, внезапно предстала перед ней в ином свете: не как позор, а как слабость. Она уже наклонилась к вновь обретённой дочери, хотела заключить её в объятия, выслушать её признания, обсудить вместе с ней ужас случившегося, понять её, помочь, направить, — но вдруг её дыхание остановилось: на стене коридора колыхнулась чья-то тень… Женни была не одна! Жак здесь! Сейчас он войдёт!… Её рука, лежавшая на голове Женни, судорожно сжалась. Она не могла оторвать глаз от этой отворённой двери. Прошло несколько секунд. Креповая вуаль распространяла сильный терпкий запах… Наконец силуэт Жака вырос в дверях. И перед глазами г‑жи де Фонтанен снова заколебалось видение: постель, два лица в блаженном забытьи…
Сдавленным голосом, полным упрёка и ужаса, она пробормотала:
— Дети… Бедные мои дети…
Жак переступил порог. Он стоял перед ней; он смотрел на неё с застенчивым и в то же время хмурым видом. Тогда она отчётливо выговорила:
— Здравствуйте, Жак.
Женни быстро подняла голову. Конечно, она не смеялась, но усмешка, искажавшая её лицо, отбрасывала на него отблеск какой-то дьявольской радости; и совершенно новый, бесстыдный огонь, вызывавший представление об обнажённом инстинкте, сверкал в её голубых глазах. Она протянула руку, схватила Жака за кисть, резко привлекла его к себе и, повернувшись к матери, сказала тоном, который ей хотелось сделать ласковым, но в котором прозвучало торжество и оттенок вызова, почти угрозы.
— Я ещё раз нашла его, мама! И навсегда!
Госпожа де Фонтанен с секунду смотрела на неё, потом на него. Она попыталась было улыбнуться, но не смогла. Слабый вздох вырвался из её груди.
Женни наблюдала за ней. В этом вздохе, на этом материнском лице, дрожащем не только от тревоги, но и от нежности, лице, где она могла бы уже прочитать залог примирения, — её болезненная подозрительность не захотела увидеть ничего, кроме осуждающей грусти. Это оскорбило её, глубоко ранило самую сущность её дочерней любви. Она отстранилась от матери и, порывисто встав, одним движением оказалась возле Жака. Её воинственная поза, огонь её взгляда выражали безграничную, слепую, дерзкую, вызывающую гордость.
Жак, напротив, смотрел на г‑жу де Фонтанен с ласковой настойчивостью, и если бы он заговорил, то, вероятно, сказал бы: «Я понимаю вас… Но надо понять и нас тоже…»
Госпожа де Фонтанен смущённо взглянула на молодую пару и опустила глаза: видение постели снова встало перед нею…
Наступило молчание.
Затем, повинуясь привычке, она вежливо обратилась к Жаку:
— Что же вы стоите, дети?… Садитесь…
Жак пододвинул стул Женни и по знаку г‑жи де Фонтанен сел слева от её кресла.
Эти немногие простые слова, казалось, несколько разрядили атмосферу. Как только все уселись в кружок, словно во время визита, температура как будто понизилась, стала ближе к нормальной. Жак почти естественным тоном прервал молчание, обратившись к г‑же де Фонтанен с вопросом о подробностях её обратной поездки.
— Ты, значит, не получила моего последнего письма? — спросила она у Женни.
— Ничего. Ни одного письма. Я ничего не получила от тебя. Кроме открытки. Первой. Той, что ты написала на вокзале в Вене, в понедельник. — Она говорила отрывисто, почти не разжимая губ.
— В понедельник? — переспросила г‑жа де Фонтанен. Её веки задрожали от усилия, которое ей понадобилось, чтобы восстановить в памяти последовательность дней. — Но ведь я каждый вечер писала по два письма: одно — тебе, другое — Даниэлю.
При мысли о сыне сердце её снова сжалось.
— До меня не дошло ни одно, — резко заявила Женни.
— А Даниэль разве не писал тебе?
— Писал… Один раз.
— Где он?
— Он уехал из Люневиля. С тех пор — ничего.
Наступило молчание, которое снова нарушил Жак, испытывавший неловкое чувство:
— А… когда вы выехали из Вены?
Госпоже де Фонтанен оказалось нелегко вспомнить это.
— В четверг, — ответила она наконец. — Да, в четверг утром… Но в Удине мы прибыли только ночью. И только в полдень выехали в Милан.