— А что, в четверг утром в Австрии уже было сообщение об обстреле и оккупации Белграда?
— Не знаю, — призналась она. Находясь в Вене, она была занята исключительно тем, что защищала память своего мужа и совсем не следила за событиями.
«Женни даже не спросила, удалось ли мне уладить наши дела, — подумала она. И, глядя на дочь, вдруг задала себе мучительный вопрос: — Может быть, она немного разочарована тем, что мне удалось вернуться?»
Чтобы сказать что-нибудь, Жак снова начал расспрашивать о настроениях в Вене, о манифестациях, и г‑жа де Фонтанен добросовестно старалась подробно отвечать ему, цепляясь, как и он, за эти общие темы, отдалявшие опасное объяснение, ибо в эту минуту все трое думали ещё, что «объяснение» неминуемо, неизбежно.
Жак то и дело оборачивался к Женни, как бы приглашая её принять участие в разговоре. Напрасно. Теперь она даже не делала вида, что слушает. Посадка головы, суровое выражение похудевшего лица, ускользающий и жёсткий взгляд, как-то по-особому поднятый подбородок и сжатые губы — всё выдавало в ней не только желание остаться в стороне, но даже тайную отчуждённость, напряжённую, враждебную. Она сидела на краешке стула, не прислоняясь к спинке, всё её тело ныло, нервы были словно обнажены, и она обводила комнату равнодушным взглядом, который время от времени останавливался на матери, словно на какой-то статистке, расположившейся среди почти нереальных декораций. Г‑жа де Фонтанен с её Библией, в этом старом зелёном бархатном кресле, которое всегда ставили боком, чтобы на него лучше падал свет из окна, казалась ей сидящей здесь с незапамятных времён: воспоминание о минувшем, символ (быть может, трогательный, но ещё скорее раздражающий) далёкого прошлого, которое с каждой минутой тихо отрывалось от неё, прошлого, которое как будто уходило от неё в туман, подобно тому как удаляется от отъезжающего путника группа родных, пришедших проститься с ним. Женни плыла уже к другим берегам; и с сильно бьющимся сердцем, похожая на снимающийся с якоря корабль, чувствовала в себе трепет, вибрацию новой жизни. Если бы Жак в эту минуту схватил её за руку и сказал: «Идёмте, бросьте всё это навсегда», — она бы ушла, даже не оглянувшись назад.
Маленькие часы, стоявшие на ночном столике рядом с фотографиями Жерома и Даниэля, начали медленно бить в наступившей тишине.
Жак взглянул на них и, почувствовав внезапное искушение сбежать, наклонился к Женни.
— Одиннадцать часов… Мне надо идти.
Они обменялись быстрым взглядом. Женни утвердительно кивнула головой и сейчас же, не ожидая его, встала.
Госпожа де Фонтанен наблюдала за ними. Ей было особенно тяжело думать, что её Женни, такая прямая, такая правдивая… Она не узнавала её! У Женни был уклончивый взгляд, взгляд человека с «нечистой совестью»… Да, несмотря на их уверенный вид, в эту минуту г‑жа де Фонтанен подметила у них — у них обоих — что-то неискреннее. С тщеславной, немного смешной торжественностью они смотрели друг на друга, словно два авгура, два посвящённых. «Словно два сообщника», — подумала г‑жа де Фонтанен. И это было верно: их соединяло упоительное сообщничество их любви, любви, которую они считали безграничной, таинственной, беспримерной, единственной, главное — единственной, любви, в необыкновенную сущность которой не мог проникнуть никто, кроме них.
Ободрённый согласием Женни, Жак подошёл к г‑же де Фонтанен проститься.
Она совсем растерялась от этого слишком поспешного прощания. Неужели они так и оставят её одну, ничего больше не сказав? Неужели она не заслужила большего доверия?… Она пыталась убедить себя, пыталась примириться ещё и с этим оскорбительным недостатком уважения. Быть может, ей самой следовало вызвать их на откровенность? Теперь было слишком поздно. У неё не хватало мужества. И потом, она чувствовала себя возбуждённой от усталости, от пережитого морального потрясения, способной на вспышку раздражения, на несправедливость. Пожалуй, будет даже лучше, если эта первая встреча закончится без объяснений… И тем не менее она не могла уговорить себя не сердиться на Женни, хотя в эту минуту её меньше возмущала греховная страсть дочери, чем это вызывающее поведение, непонятное, неоправданное, недопустимое. Жака она ни в чём не винила. Напротив, во время этого визита он понравился ей: под его застенчивой почтительностью она почувствовала молчаливое понимание, угадала в нём чистую совесть, внутреннее благородство. К тому же это был друг Даниэля. Она уже готова была, если такова воля божия, полюбить его, как сына.
Она так мало сердилась на него, что, собираясь пожать ему руку, едва не привлекла его к себе, как делала это с Даниэлем, едва не сказала ему: «Нет, мой мальчик, дайте мне поцеловать вас». К несчастью, в эту минуту она подняла глаза на Женни. Молодая девушка стояла, повернувшись к ним, и её пронизывающий, полный враждебности взгляд, устремлённый на мать, казалось, говорил: «Да, я наблюдаю за тобой, я хочу знать, что ты сейчас сделаешь, хочу посмотреть, найдёшь ли ты наконец в себе то материнское чувство, которого я жду от тебя с той самой минуты, как ввела сюда Жака!» Тут раздражение, назревавшее в сердце г‑жи де Фонтанен, одержало верх: в ней проснулась гордость. Нет, немая угроза не заставит её сделать то, что она готова была сделать по собственному побуждению!