Отказавшись от намерения обнять Жака, она ограничилась тем, что протянула молодому человеку руку, и он один заметил дрожь этой руки, волнение, скрытую готовность уступить, нежность — всё, что бедная женщина вложила в это банальное пожатие.
Эта сцена длилась не больше секунды. Но когда Жак в сопровождении Женни выходил из комнаты, г‑жа де Фонтанен испытала вдруг жестокое предчувствие, что в эту секунду подвергается опасности, что поставлено на карту всё будущее счастье её отношений с Женни и что какая-то нить навсегда оборвалась между дочерью и ею. Она испугалась.
— Женни… Ты тоже уходишь?
— Нет, — бросила девушка, не оборачиваясь.
В коридоре Женни схватила Жака за руку и стремительно, безмолвно увлекла его в переднюю.
Тут они отодвинулись друг от друга. И одинаковая растерянность отразилась в их скрестившихся взглядах.
— Ты всё-таки едешь со мной? — проговорил Жак.
Она вздрогнула.
— Неужели ты?… — Она казалась оскорблённой, словно этим вопросом он показал, что усомнился в ней.
— Как ты ей скажешь?… — спросил он после короткой паузы.
Она стояла перед ним, подняв руку, держась за косяк дубового шкафа.
— Ах, — сказала она, нетерпеливо тряхнув головой, — сейчас всё это мне безразлично.
Он посмотрел на неё с удивлением. Его взгляд скользнул по этой руке, судорожно сжимающей тёмное дерево, такой маленькой и белой; он прижался к ней губами.
Вдруг она сказала:
— Ты бы взял её с собой?
— Кого? Твою мать? — Он колебался с четверть секунды. — Да, если ты считаешь… Конечно… А почему ты?… Ты думаешь, она захочет поехать с нами?
— Не знаю… — ответила Женни поспешно. — Скорее, нет… Но, в конце концов, надо всё предусмотреть… — Она замолчала и слабо улыбнулась. — Спасибо! — сказала она. — Где мы встретимся?
— Так ты не хочешь, чтобы я зашёл за тобой сюда?
— Нет.
— А твой багаж?
— Он будет невелик.
— Ты сможешь донести его одна до трамвая?
— Да.
— А мои документы? Пакет, который я оставил тогда в твоей комнате…
— Я положу его в мои вещи.
— Хорошо, тогда приезжай прямо на Лионский вокзал… В котором часу?
Она подумала.
— В два часа; самое позднее — в половине третьего.
— Я буду ждать тебя в буфете, хорошо? Мы сможем до отхода поезда оставить там твой чемодан.
Она подошла к нему, сжала его лицо ладонями. «Любимый!» — подумала она. Она медленно погрузила свой страстный взгляд в глаза Жака и смотрела так, пока их губы не слились.
Она высвободилась первая.
— Иди, — сказала она. Её голос, лицо выдавали крайнее нервное напряжение и усталость. — А я пойду к маме. Я поговорю с ней, скажу ей всё.
LXXVI
Едва успев выбежать из квартиры, Жак, вновь охваченный тем самым волнением, которое после посещения редакции «Этандар» вызвало в нём столь сильное желание побыть одному, на секунду задумался: какую же это вещь — неотложную вещь — ему предстояло сделать? И вдруг слова Мурлана снова прозвучали в его ушах: «Быть может, достаточно было бы какого-нибудь пустяка… Если бы вдруг внезапная вспышка сознания разорвала эту толщу лжи, разделяющую две армии…»
Ослепительный свет вдруг засиял перед ним: «Разделяющую две армии…» Эта мысль встала перед ним с такой силой, с такой отчётливостью, что у него закружилась голова, и он остановился посреди лестницы, опершись рукой о перила; сердце его учащённо забилось от прилива отваги и надежды… Замысел, уже несколько часов бродивший в его мозгу неосознанным, вдруг озарился ярким светом и завладел всем его существом. То была не смутная фантазия, не искушение пустого мечтателя, нет: то, что внезапно приняло в нём определённую форму, было точным планом определённого индивидуального действия, одною из тех навязчивых идей, какие втайне возникают иногда в уме анархистов. Теперь он знал, зачем едет в Швейцарию и что подготовит там! Он знал, каким реальным актом, решительным, ни с кем не разделённым актом, сможет наконец после стольких дней бездействия и бесплодной тоски начать борьбу за то, во что он верил, и воспрепятствовать войне! Актом, для свершения которого, без сомнения, придётся пожертвовать собой. Это он понял в первую же минуту и принял без рисовки, даже не сознавая своего мужества, движимый только мистической верой в то, что это действие, ради которого он готов был отдать свою жизнь, является сейчас единственным и последним средством пробудить сознание масс, резко изменить ход событий и нанести поражение силам, объединившимся против народов, против Братства и Справедливости.