Не отъезд Женни в Швейцарию больше всего волновал г‑жу де Фонтанен в данную минуту. К тому же она ещё не могла по-настоящему поверить в этот отъезд. Нет, права она была или неправа, но больше всего она страдала оттого, что её обманули. Оскорбление, истинное, глубокое оскорбление заключалось именно в этом. Она наивно думала, что её полная понимания нежность, свобода, которую она предоставляла Женни даже тогда, когда та была ещё ребёнком, создали и у неё и у дочери прочную привычку к обоюдному доверию, что Женни не может принять какое-либо важное решение, не предупредив её, не получив её согласия. И вот в самую критическую минуту своей жизни Женни утаила от неё всё, проявила такое притворство и даже, воспользовавшись её отсутствием, поступила так, как можно было бы ожидать только от девушки, которая воспитывалась в обстановке самой суровой зависимости и теперь, во внезапном порыве возмущения, освобождалась от давящей, неоправданной, невыносимой опеки. Разумеется, несмотря на тяжёлую сцену, только что имевшую место, г‑жа де Фонтанен не сомневалась в привязанности дочери, — так же как и сама не чувствовала, что её материнская любовь ослабела. Нет, сейчас было задето её доверие. Доверие — такое, какое она питала к Женни, — останется искалеченным навсегда, после того как его обманули так грубо. Такая же любовь, как прежде, — да. Такое же доверие? Нет, оно уже не вернётся.
Эта мысль привела её в отчаяние. Она опять взяла свою Библию и открыла её наудачу. Ей удалось без особого труда сосредоточить внимание на тексте. Мало-помалу к ней возвращалось спокойствие — странное, неожиданное, почти пугающее спокойствие. И вдруг, ещё более внимательно вглядываясь в себя, она открыла страшный секрет этого спокойствия: какое-то чувство только что, без её ведома, родилось в её душе и легко, но вместе с тем уверенно разрасталось в ней… Чувство, которое уже было знакомо ей, которое она испытала однажды в самый горький период её жизни, когда, не в силах переносить дольше бесплодные страдания, она решилась отделить свою жизнь от жизни Жерома. Чувство? Скорее инстинктивная реакция. Нечто вроде естественной самозащиты. «Лекарство, — подумала она, — которое мудрая природа находит в нас самих, чтобы дать нам силы перенести иные страдания…» Она положила книгу и стала пытаться уточнить, дать название тому, что чувствовала… Покорность судьбе? Отрешённость?… Да существует ли термин для обозначения этой смеси двух столь противоречивых чувств: нежности и равнодушия? Равнодушие! Это грубое слово заставило её содрогнуться. Мысль, что материнская любовь, подобная той, какая долгие годы наполняла её сердце, способна вдруг остыть под напором событий, под влиянием равнодушия, — эта мысль, в настоящий момент не лишённая известной сладости, могла оказаться в будущем новым испытанием. Г‑жа де Фонтанен закрыла глаза. Она решила не заглядывать вперёд. «Да будет воля твоя», — ещё раз прошептала она.
Но горе сломило её. Она снова уронила голову на руки и заплакала.
LXXVII
Женни с отчаянной твёрдостью решила бежать; инстинкт предупреждал её, что если она хочет выдержать характер и привести в исполнение то, от чего зависит всё её будущее, то ни в коем случае не надо больше видеться с матерью… И надо поторопиться, чтобы не успеть обдумать свой поступок.
Она помчалась в свою комнату, с лихорадочной поспешностью побросала в чемодан бельё, несколько чёрных платьев; затем, стиснув зубы, с горящими щеками, снова надела шляпу, вуаль и, даже не взглянув в зеркало, выбежала из дому, как будто за нею кто-то гнался.
«Теперь я одна и свободна, — с упоением и ужасом думала она, быстро спускаясь по лестнице. — Теперь у меня действительно никого нет, кроме него!»
На улице у неё на мгновение закружилась голова. Куда идти? Жак будет ждать её в буфете не раньше двух часов, а сейчас не больше двенадцати. Всё равно: проще всего, раз она уже с багажом, сразу сесть в трамвай, который идёт по бульвару Сен-Мишель, затем пересесть в другой, тот, что идёт по бульвару Сен-Жермен, и доехать до Лионского вокзала.
Ей посчастливилось сразу попасть в трамвай и найти место на площадке.
«Не думать, — говорила она себе. — Не думать».
Это удалось ей без особого труда, потому что вагон был переполнен и разговор в нём шёл общий и шумный, словно после какого-нибудь несчастного случая: «А браки, сударыня, браки! Сегодня утром в мэриях у окошечек в отделе актов гражданского состояния служащие просто голову потеряли: столько мобилизованных женятся перед отъездом!» — «Как так? А формальности?…» — «Всё это упростили. На войне, как на войне, — сейчас вполне уместно будет это сказать… Если у вас есть при себе два метрических свидетельства и военный билет, вы можете в пять минут узаконить какую угодно старую связь…» — «Знаете, я это одобряю: нравственность, и вообще…» — «О, что касается нравственности, этого нам не занимать. Во Франции всё на высоте, когда нужно». — «Я живу у фортов. И знаете, призывные комиссии в нашем районе осаждаются с раннего утра! Масса добровольцев!» — «Нет, — поправил военный врач в мундире, — приём добровольцев ещё не открыт. Люди приходят навести справки, может быть, записаться…»