Несколько минут она просидела так, не шевелясь. «Ты ревнуешь!… Если бы только у тебя было сердце…» Она повторяла про себя собственные слова и не понимала теперь, как могла их произнести, не понимала, как могла уйти после того, как произнесла их!
Когда наконец она подняла голову, лицо её было спокойно, сурово и на щеках виднелись следы пальцев. «К чему думать? — сказала она себе. — Я должна сделать это, и только это». Ещё с минуту она сидела неподвижно, с застывшим взглядом, раздавленная тяжестью своего решения. Теперь у неё оставалось только одно сомнение: этот долг, этот долг, — ждать ли ей прихода Жака, чтобы исполнить его? Зачем? Чтобы посоветоваться с ним? Так, значит, в ней ещё таится постыдная надежда, что он разубедит её? Нет, её решение непреклонно. В таком случае надо прекратить муки матери как можно скорее.
Она выпрямилась и подозвала официанта.
— Откуда можно послать пневматичку?
— Почта? В такой день, как сегодня! Она, должно быть, открыта. Да вот она, её видно отсюда: голубой фонарь…
— Присмотрите за моим багажом. Я сейчас вернусь.
Она убежала.
Почта действительно оказалась открытой: штатские, военные осаждали окошечки. Она попросила голубой бланк и быстро написала:
«Дорогая мама, я была безумна, я никогда не прощу себе горя, которое тебе причинила. Но я умоляю тебя понять, забыть. Я остаюсь. Я не уеду сегодня с Жаком в Швейцарию. Я не хочу оставлять тебя одну. У него же последний срок, он должен ехать непременно. Я приеду к нему позже. Надеюсь, что вместе с тобой. Да? Ты не откажешься поехать со мной, чтобы я могла снова встретиться с ним?
Мне бы следовало вернуться домой сейчас же, примчаться, поцеловать тебя. Но было бы слишком тяжело не провести с ним все эти последние часы перед его отъездом. Вечером я вернусь к тебе и объясню всё, дорогая мама, чтобы ты могла простить меня.
Она запечатала письмо, не перечитывая. Руки и всё её тело дрожали; от холодного пота бельё прилипало к коже. Перед тем как бросить письмо в ящик, она удостоверилась, что оно будет доставлено через час. Потом медленно перешла через площадь и снова уселась в углу буфета.
Успокоило ли её хоть немного то, что она сделала? Она задала себе этот вопрос, но не смогла на него ответить. Она была обессилена своей жертвой, обессилена, как после потери крови. Полна такого отчаянья, что даже страшилась теперь прихода Жака: вдали от него она чувствовала в себе больше силы, чтобы сдержать своё обещание. Она сделала попытку образумить себя: «Через несколько дней… Через неделю… Самое большее — через две…» Две недели без него! Её ужас перед этой разлукой мог сравниться разве только со страхом смерти.