— На аэроплане! — крикнул Жак, не ожидая вопроса. И продолжал медленнее, тише: — До него можно добраться на аэроплане! Надо подняться над передовыми позициями. Надо пролететь над французскими и германскими войсками… Надо сбросить им тысячи и тысячи воззваний, написанных на двух языках!… И французское и германское командование могут воспрепятствовать ввозу листовок в расположение войск. Но они бессильны, — совершенно бессильны против тучи тончайших бумажек, которые падают с неба на протяжении многих километров фронта и разлетаются по деревням, по бивуакам — повсюду, где сконцентрированы солдаты!… Эта туча проникнет всюду! Эти бумажки будут прочитаны во Франции, в Германии!… Они будут поняты!… Они будут переходить из рук в руки и дойдут до резервных частей, до гражданского населения!… Они напомнят каждому рабочему, каждому крестьянину, французскому и немецкому, что он собой представляет, каков его долг перед самим собой! И что представляет собой мобилизованный по ту сторону границы! Они напомнят им, какое это бессмысленное и чудовищное преступление — желать, чтобы они убивали друг друга!
Мейнестрель открыл рот, собираясь заговорить. Но промолчал и снова улёгся, устремив глаза в потолок.
— Ах, Пилот, вообразите действие этих листовок! Какой призыв к восстанию… Результат? Да, он может оказаться сокрушительным! Пусть только хоть в одной точке фронта произойдёт братание двух враждебных армий, и зараза моментально распространится дальше, словно огонь по запальному шнуру! Отказ повиноваться… Деморализация военного начальства… В день моего полёта и французское и германское командование будут моментально парализованы… На том участке фронта, над которым я пролечу, всякие военные действия станут невозможны… А какой пример! Какая сила пропаганды! Этот волшебный аэроплан… Этот вестник мира… Победа, которой не сумел добиться Интернационал до мобилизации, ещё возможна сейчас, сегодня! Нам не удалось объединение пролетариата, не удалась всеобщая забастовка, но нам может удасться братание бойцов!
На губах Пилота промелькнула кривая усмешка. Жак сделал шаг по направлению к кровати. Он улыбался, он тоже улыбался со спокойствием непоколебимой уверенности. Не теряя этого спокойствия, не возвышая голоса, он продолжал:
— Во всём этом нет решительно ничего неосуществимого. Но мне нужна помощь. Мне нужны вы, Пилот. Только вы, благодаря вашим старым связям, можете достать аэроплан. И вы можете за несколько дней научить меня управлять машиной настолько, чтобы я смог пролететь несколько часов в определённом направлении. Поля сражений находятся в пределах досягаемости аэроплана. С севера Швейцарии ничего не стоит добраться до французских и германских войск, сосредоточенных в Эльзасе… Нет, нет, я взвесил всё. И трудности и опасности… Трудности, если вы захотите, если вы поможете мне, могут быть преодолены. Что касается опасности, — потому что тут может быть только одна опасность, — то это моё дело! — Он вдруг покраснел и умолк.
Мейнестрель взглянул на Жака и убедился, что тот высказал всё, что хотел. Затем он медленно поднялся и сел на край кровати. Он больше не смотрел на Жака. Несколько секунд он сидел, наклонившись, свесив ноги, тихо потирая ладонями колени. Потом, не меняя позы, сказал:
— Итак, ты, французский дезертир, считаешь возможным учиться летать здесь, в Швейцарии, не вызывая подозрений? И ты думаешь, что за несколько дней научишься самостоятельно отрываться от земли, и читать карту, и определять местонахождение аэроплана, и часами держаться в воздухе? — Он говорил ровным, немного насмешливым голосом, лицо его было непроницаемо. Он поднял руку и, держа её на уровне подбородка, с минуту рассеянно рассматривал один за другим свои грязные ногти. — А теперь, — сказал он почти сухо, — будь так добр и оставь меня одного.
Жак в замешательстве продолжал стоять посреди мансарды. Прежде чем повиноваться, он сделал попытку встретить взгляд Пилота, спрашивая себя, правильно ли он понял, действительно ли ему надо уйти — уйти без единого слова одобрения, без совета, без ободряющей улыбки.
— До свиданья, — раздельно выговорил Мейнестрель, не поднимая глаз.
— До свиданья, — пробормотал Жак, направляясь к двери.
Но, собираясь переступить порог, он вдруг взбунтовался и резко обернулся. Глаза Пилота были устремлены на него; они горели сейчас былым огнём; взгляд был пристальный, словно удивлённый, но по-прежнему загадочный.
— Приходи ко мне завтра, — сказал тогда Мейнестрель очень быстро. (Голос тоже обрёл свой прежний тембр, свою твёрдость, свою звучность.) — Завтра около полудня. В одиннадцать. И скройся. Понимаешь? Не показывайся. Никому! Пусть никто здесь не знает, что ты приехал. — Его лицо вдруг осветилось самой неожиданной, самой нежной улыбкой. — До завтра, малыш.