Жак встаёт и подходит к окну, чтобы немного подышать воздухом. Он выглядывает наружу: знакомый пейзаж — озеро и Альпы, освещённые августовским солнцем, — в последний раз сияет перед его глазами, но он не видит его.
Женни… Ещё вчера, сидя на скамье другого поезда, увозившего его из Парижа, он невыносимо страдал, у него перехватывало дыхание, как только им овладевало воспоминание о Женни. Ещё раз взять в руки эту головку, заглянуть в эти голубые глаза, погрузить пальцы в эти волосы, увидеть совсем близко от себя этот затуманенный взгляд и полураскрытые губы! Ещё раз, один только раз почувствовать рядом с собой это юное тело, гибкое, горячее!… В такие минуты он вскакивал с места, выбегал в коридор, стискивал руками оконную раму и, закрыв глаза, стоял там, трепеща, содрогаясь от боли, подставляя лицо укусам ветра, дыма, осколков угля… Сейчас он может думать о ней, не испытывая таких страданий. Она покоится в его воспоминании, как страстно любимая усопшая. Непоправимое несёт в себе умиротворение. С тех пор как цель так близка, всё — его вчерашнее существование, Париж, потрясения последней недели — всё ушло вдруг так далеко! Он думает о своей любви, как о детстве, как о далёком прошлом, которое уже ничто не может воскресить. А от будущего ему остаётся только грозовое завтра…
Он опускает поднятую машинально штору. Суёт руки в карманы и сейчас же вынимает их, — они влажны. Эта жара доводит его до исступления — эта пыль, этот шум, эти мухи! Он снова садится, срывает с себя воротничок и, забившись в угол, высунув руку из окна, силится думать.
Осталось сделать главное: написать это воззвание, от которого зависит всё. Оно должно быть как вспышка молнии среди ночи, молнии, которая ударит в сердца людей, готовых убивать друг друга, пронзит их очевидностью истины, заставит всех подняться в едином порыве!
Какие-то бессвязные слова уже сталкиваются в его голове. Намечаются даже фразы, звучные фразы митинговых выступлений.
«Неприятельские армии… Почему неприятельские? Французы, немцы… Случайность рождения. Люди одни и те же! В большинстве рабочие, крестьяне. Труженики! Да, труженики! Почему же враги? Разные национальности? Но ведь интересы одинаковы! Всё соединяет их! Всё делает из них естественных союзников!…»
Он вынимает из кармана записную книжку, огрызок карандаша. «Не записать ли на всякий случай то, что приходит в голову?»
«Французы, немцы! Братья! Вы равны! И равно принесены в жертву! Вы жертвы навязанной вам лжи! Среди вас нет ни одного, кто добровольно оставил бы жену, детей, дом, завод, магазин, поле, чтобы служить мишенью для других тружеников, подобных вам! Тот же страх смерти. То же отвращение к убийству. Та же уверенность в том, что всякая жизнь священна. То же сознание, что война нелепа. То же стремление избавиться от этого кошмара и как можно поскорее обрести вновь жену, детей, труд, свободу, мир! И тем не менее вы стоите сегодня лицом к лицу, с заряженными винтовками, готовые по первому сигналу бессмысленно убивать друг друга, хотя вы не знаете друг друга, хотя у вас нет ни малейшего повода к ненависти, хотя вы даже не знаете, для чего вас делают убийцами!»
Поезд замедляет ход и останавливается:
«Лозанна!»
Тысяча воспоминаний… Его комната с полом из светлой ели в пансионе Каммерцинна… Софья…
Боясь, что его узнают, он не поддаётся искушению выйти из вагона. Он слегка отодвигает занавеску. Вокзал, платформы, газетный киоск… На третьей платформе, вон там, он прогуливался с Антуаном в один зимний вечер, перед тем как уехать в Париж к умирающему отцу!… Ему кажется, что эта поездка с братом была десять лет назад!
Люди ходят взад и вперёд по коридору с чемоданами, с детьми. Проходят два жандарма, осматривая поезд. Пожилая супружеская пара входит в его купе и располагается в нём. Муж, старый рабочий с огрубевшими от работы руками, нарядившийся ради поездки по-праздничному, снимает куртку, галстук, вытирает лоб и закуривает сигару. Жена берёт куртку, аккуратно складывает её и кладёт к себе на колени.