Не зажигая вынутой из кармана папиросы, он снова даёт волю своему перу:
«Теперь вы отведали их войны!… Вы услышали свист пуль, стоны раненых, умирающих! Теперь вы можете представить себе ужас бойни, которую они вам готовят!… Большинство из вас уже отрезвело, и вы чувствуете, как в глубине вашего сознания дрожит стыд — стыд за то, что вы поддались обману так покорно! Воспоминание о дорогих вам людях, покинутых так поспешно, неотступно преследует вас. Под давлением действительности ум ваш просыпается, у вас открываются глаза, — наконец-то! Что же будет с вами, когда вы поймёте, ради каких низких побуждений, ради каких надежд на завоевание и гегемонию, ради каких материальных выгод — выгод, которые вам чужды и которыми ни один из вас никогда не воспользуется, — денежные феодалы, хозяева этой войны, заставили вас пойти на столь чудовищную жертву?
Что сделали с вашей свободой? С вашей совестью? С вашим человеческим достоинством? Что сделали со счастьем вашего семейного очага? Что сделали с единственным сокровищем, которое обязан защищать человек из народа, — с жизнью? Разве французское государство, разве немецкое государство имеют право отрывать вас от вашей семьи, от вашей работы и распоряжаться вашей жизнью, не считаясь с самыми очевидными вашими интересами, не считаясь с вашей волей, не считаясь с самыми гуманными, с самыми чистыми, с самыми законными вашими инстинктами? Что же дало им эту чудовищную власть над вашей жизнью и смертью? Ваше неведение! Ваша пассивность!
Молния мысли, вспышка возмущения — и вы ещё сможете освободиться!
Неужели вы не способны на это? Неужели вы будете под снарядами, испытывая жесточайшие физические и нравственные муки, ждать этого далёкого мира — мира, которого никогда не увидите вы, первые жертвы этой войны; мира, которого, должно быть, не увидят даже и ваши младшие братья, те, кто будет призван, чтобы заменить вас на линии огня, и кто обречён на „славную“ смерть, подобно вам?
Не говорите, что уже поздно, что вам остаётся только одно — безропотно принять рабство и смерть. Это было бы малодушием!
И это было бы ошибкой!
Наоборот, настала минута сбросить с себя ярмо! Свобода, безопасность, радость жизни, — всё это похищенное у вас счастье можно завоевать вновь, и это зависит только от вас!
Опомнитесь, пока ещё не поздно!
У вас есть средство, верное средство поставить генеральные штабы перед невозможностью продлить эту братоубийственную войну хотя бы на один день. Это средство — отказ драться! Это средство — коллективное возмущение, которое сразу уничтожит их власть.
Вы можете это сделать!
Вы можете это сделать завтра же!
Вы можете это сделать, не рискуя подвергнуться никаким репрессиям!
Но для этого необходимы три условия, три непременных условия: ваше восстание должно быть внезапным, всеобщим и одновременным.
Внезапным — потому, что надо не дать времени вашему начальству принять против вас предупредительные меры. Всеобщим и одновременным — потому, что успех зависит от массового выступления, начавшегося в одно и то же время по обе стороны границы! Если откажутся принести себя в жертву только пять — десять человек, то они будут расстреляны без всякой пощады. Но если вас будет пятьсот, тысяча, десять тысяч, если вы восстанете все, как один, в обоих лагерях сразу, если ваш крик возмущения будет передаваться от полка к полку в обеих ваших армиях, если вы проявите, наконец, свою силу — неуязвимую силу миллионов, — никакие репрессии не смогут иметь места! И начальники, которые командуют вами, и правительства, давшие вам этих начальников, — все они окажутся в несколько часов парализованными навсегда в самом центре своего преступного могущества!
Поймите всю торжественность этой решительной минуты! Чтобы одним ударом вернуть свою независимость, нужны только три условия, и все три зависят только от вас самих: ваше восстание должно быть внезапным, оно должно быть единодушным и одновременным!»
У него напряжённое лицо, прерывистое, свистящее дыхание. На секунду он перестаёт писать и поднимает невидящий взгляд к стеклянной крыше. Реальный мир исчез: он ничего не видит, ничего не слышит; перед ним нет ничего, кроме этих тысяч обречённых, кроме этих обращённых к нему лиц, искажённых мучительным страхом.