— Хочешь, я отвезу тебя туда? — предлагает он Жаку. — Возьму маленькую открытую машину: у нас будет такой вид, словно мы просто катаемся.
— А как с упаковкой листовок? — спрашивает Жак книготорговца.
— Почти закончена… Ещё час работы… К твоему возвращению всё будет готово.
Жак берёт карту и уходит с Андреевым.
Ожидая их возвращения, Платнер и Каппель заканчивают в подвале упаковку груза.
Воззвание отпечатано на четырёх страницах — две на французском языке, две на немецком — и издано на особой бумаге, лёгкой и прочной. Жак попросил разделить эти миллион двести тысяч листовок на стопы по две тысячи экземпляров и каждую стопу перехватить тонкой полоской бумаги, которую можно было бы разорвать ногтем. Всё вместе весит немногим больше двухсот килограммов. Сообразуясь с указаниями Жака, Платнер с помощью Каппеля складывает эти стопы в пачки по десять штук в каждой: шестьдесят пакетов, каждый перевязан бечёвкой, причём узелок легко развязать одной рукой. А чтобы сделать переноску этих шестидесяти пакетов более удобной, Жак раздобыл большие холщовые мешки, вроде тех, какими пользуются почтальоны. Весь груз состоит из шести мешков по сорока килограммов в каждом.
В пять часов автомобиль поляка возвращается. Жак встревожен, возбуждён.
— Дело плохо… На Метцерленском шоссе охрана… Проехать невозможно: таможенные досмотрщики, сторожевые посты… Другое — через Лауфен — свободно до Решенца. Но там придётся свернуть на просёлочную дорогу, совершенно непригодную для езды… Машина не проедет… Придётся от неё отказаться… Надо найти телегу… Крестьянскую телегу, запряжённую одной лошадью… Такая проедет где угодно и не привлечёт внимания.
— Телегу? — говорит Платнер. — Можно… — Он вынимает из кармана записную книжку и перелистывает странички. — Пойдём со мной, — говорит он Андрееву. — А вы оба оставайтесь здесь и кончайте упаковку в мешки.
У него такой уверенный тон, что Жак соглашается остаться.
— С последними кипами я управлюсь сам, — говорит немец Жаку, как только они остаются одни. — Отдохни, постарайся немного поспать… Нет? — Он подходит к Жаку и берёт его за руку. — У тебя жар, — заявляет он через минуту. — Дать тебе хины? — Жак пожимает плечами. — Ну, тогда не сиди в этой душной конуре, здесь воняет клеем… Пойди прогуляйся немного!
На Грейфенгассе гуляет множество семей, разряженных по-праздничному. Жак вливается в людской поток, доходит до моста. Тут он с минуту колеблется, затем поворачивает налево и спускается на набережную. «Мне повезло… Хороший вечер… — Он расправляет плечи и даже улыбается. — Не думать, быть твёрдым… Только бы они нашли телегу. Только бы всё сошло удачно…»
Тротуар, идущий вдоль реки, почти безлюден; он возвышается над движущейся водной пеленой, которую закат превращает в алую расплавленную массу. Под откосом, у самой реки, купальщики пользуются последними лучами солнца. Жак на минуту останавливается. Воздух так нежен, что причиняет боль; обнажённые тела в траве отливают таким мягким блеском… На глаза у него навёртываются слёзы. Он идёт дальше. Мезон-Лаффит, берега Сены, купанье, лето с Даниэлем…
Какими путями, какими извилистыми тропинками судьба привела к этому последнему вечеру тогдашнего мальчугана? Цепь случайностей? Нет. Конечно, нет!… Все его поступки вытекают один из другого. Он чувствует, он всегда смутно чувствовал это. Всё его существование было длительным, хотя и неявным подчинением каким-то таинственным законам, роковой связи событий. И вот теперь финал, апофеоз. Его смерть сверкает перед ним, похожая на этот великолепный закат. Он преодолел страх. Он повинуется призыву без ложного удальства, с полной решимости, опьяняющей, бодрящей грустью. Эта продуманная смерть — достойное завершение его жизни. Она — непременное условие этого последнего акта верности самому себе… верности инстинкту возмущения… С самого детства он говорит: нет! Он никогда не умел иначе утверждать свою личность. Он говорит «нет» — не жизни… не миру!… Его последнее отрицание, последнее — «нет» — тому, во что люди превратили жизнь…
Не замечая дороги, он забрёл под мост Ветштейн. Наверху проходят экипажи, трамваи, — живые люди. Дальше, внизу, виднеется сквер — приют тишины, зелени, прохлады. Он садится на скамью. Узенькие аллеи огибают лужайки и рощицы букса. Голуби воркуют на низких ветвях кедра. Женщина в розовато-лиловом переднике, ещё молодая, сидит на другой стороне аллеи; у неё фигура девочки, но уже увядшее лицо. Перед ней в детской коляске спит новорождённый: недоносок с редкими волосами, с восковым личиком. Женщина жадно ест ломоть хлеба; она смотрит вдаль, в сторону реки; свободной, хрупкой, как у ребёнка, рукой она рассеянно качает скрипучую, расшатанную коляску. Розовато-лиловый передник полинял, но опрятен; хлеб намазан маслом; у женщины спокойное, почти довольное лицо; ничто не изобличает крайней нужды, но вся нестерпимая нищета века написана здесь так ясно, что Жак встаёт с места и убегает.