— Ты меня звал? — повторяет Платнер.
— Нет.
— Как видно, мы уже недалеко от Лауфена, — замечает книготорговец после паузы. Потом, не пытаясь больше побороть упорную немоту Жака, умолкает.
Каппель, лёжа на дне телеги, спит сном младенца.
Время от времени Платнер встаёт и делает попытку посмотреть наружу через щель в брезенте. Вскоре он вполголоса объявляет:
— Лауфен!
Повозка шагом проезжает по пустынному городу. Два часа ночи.
Проходит ещё минут двадцать. Затем кобыла останавливается.
Каппель вскакивает.
— Что такое? Что случилось?
— Тише!
Повозка только что проехала Решенц. Теперь надо расстаться с долиной: по выезде из деревни шоссе переходит в крутую просёлочную дорогу со множеством пересохших рытвин. Андреев слез с телеги. Он гасит фонари и берёт кобылу под уздцы. Повозка трогается.
Телега трясётся на ухабах; рессоры скрипят. Жак, Платнер и Каппель придерживают груз, чтобы он не перекатывался в узком кузове со стороны на сторону. Эти толчки, эти звуки пробуждают в памяти Жака какой-то ритм, какую-то музыкальную фразу, нежную и печальную; он узнал её не сразу… Этюд Шопена! Женни… Сад в Мезон-Лаффите… Гостиная на улице Обсерватории… Вечер, такой близкий, такой далёкий, когда Женни по его просьбе села за рояль.
Проходят добрые полчаса, и наконец новая остановка. Андреев отстёгивает ремни брезента:
— Приехали.
Трое мужчин молча соскакивают с телеги.
Только три часа. Ночь звёздная, но ещё совсем темно. Однако небо на востоке уже начинает бледнеть.
Андреев привязывает кобылу к стволу низенького дерева. Теперь Платнер молчит. У него уже не такой уверенный вид, как в лавке. Он силится пробуравить взглядом окружающий мрак. И бормочет:
— Где же оно, ваше плато?
— Пошли, — говорит Андреев.
Все четверо взбираются на поросший кустарником откос. Андреев идёт впереди. На вершине склона, у края плато, он останавливается. С минуту он тяжело дышит, потом, положив руку на плечо Платнера, протягивает другую в темноту и поясняет:
— Начиная оттуда, — сейчас увидишь, — больше нет деревьев. Это и есть плато. Тот, кто выбрал его, знает своё дело.
— Теперь, — советует Каппель, — надо быстро разгрузить телегу, чтобы Андреев мог уехать!
— Идём! — громко говорит Жак и сам удивляется твёрдости своего голоса.
Они спускаются вчетвером с откоса. Несмотря на крутой склон, отделяющий плато от дороги, переноска мешков и бидонов совершается в несколько минут.
— Как только станет немного светлее, — говорит Жак, опуская на землю свёрток белой материи, — мы расстелим простыни в трёх-четырех местах, подальше от центра, — для посадки.
— Ну, а теперь удирай со своей колымагой! — ворчит Платнер, обращаясь к поляку.
Андреев, обернувшись ко всем троим, несколько секунд не трогается с места. Затем он делает шаг к Жаку. Выражения его лица не видно. Жак протягивает ему руки во внезапном порыве. Он слишком взволнован, чтобы говорить; он вдруг испытывает к этому человеку, с которым не увидится больше, прилив такой нежности… но тот никогда о ней не узнает. Поляк хватает протянутые руки и, наклонившись, целует Жака в плечо, не произнося при этом ни слова.
Его шаги гулко отдаются на склоне. Мяуканье осей: телега поворачивает. Затем — тишина… Очевидно, Андреев, прежде чем снова взобраться на своё место, пристёгивает покрышку, проверяет упряжь. Наконец повозка трогается, и скрипенье колёс, стон рессор, глухой стук копыт по песчаной почве — все эти звуки, сначала отчётливые, постепенно замирают во мраке. Платнер, Каппель и Жак молча стоят рядом на краю откоса и ждут, устремив взгляд в темноту, в ту сторону, откуда доносится удаляющийся шум. Когда не к чему уже больше прислушиваться, кроме тишины, Каппель первый поворачивает к плато и беспечно растягивается на земле. Платнер садится рядом с ним.
Жак продолжает стоять. Пока что больше нечего делать, надо ждать рассвета, аэроплана… Вынужденное бездействие отдаёт его во власть тоски… О, как бы ему хотелось прожить в одиночестве эти последние мгновения… Чтобы уйти от своих спутников, он делает наугад несколько шагов. «Пока всё идёт хорошо… Теперь Мейнестрель… Мы издали услышим его… Как только станет немного светлее, простыни…» Мрак полон шелестов и шорохов — это насекомые. Снедаемый лихорадкой, шатаясь от усталости, подставляя ночной прохладе потное лицо, Жак, спотыкаясь о неровности, почвы, кружит по плато, стараясь не слишком удаляться от Платнера и Каппеля, чей шёпот изредка доносится до него во мраке. Наконец от этого слепого блуждания у него подкашиваются ноги; он опускается на землю и закрывает глаза.