Он различил сквозь толщу стен звук этих шагов, скользящих по каменным плитам. Он знал, что Женни найдёт способ проникнуть в тюрьму, ещё раз пробить себе путь к нему. Он ждал её, надеялся, и всё же он не хочет… Он противится… Пусть запрут двери! Пусть оставят его одного!… Поздно. Сейчас она придёт. Он видит её сквозь прутья решётки. Она идёт к нему из глубины этого длинного белого больничного коридора; она скользит к нему, полускрытая креповой вуалью, которую не имеет права поднять в его присутствии. Они запретили ей это… Жак смотрит на неё, не двигаясь с места… Он не пытается подойти к ней, он больше не ищет соприкосновения с кем бы то ни было: он по ту сторону решётки… И вдруг — он сам не знает, как это случилось, — он держит в руках окутанную крепом круглую дрожащую головку. Он различает под вуалью искажённые черты. Она спрашивает очень тихо: «Ты боишься?» — «Да… — Его зубы стучат так сильно, что он с трудом выговаривает слова. — Да, но этого не узнает никто, кроме тебя». Удивлённым, спокойным, певучим голосом, который так не похож на её голос, она шепчет: «Но ведь это конец… забвение всего, успокоение…» — «Да, но ты не знаешь, что это такое… Ты не можешь понять…» Кто-то вошёл в камеру за его спиной. Он не решается повернуть голову, съёживается… Всё исчезает. Ему надели на глаза повязку. Чьи-то кулаки подталкивают его. Он идёт. Свежий ветерок охлаждает его потную шею. Его ноги топчут траву. Повязка закрывает ему глаза, но он ясно видит, что переходит площадь Пленпале, оцепленную войсками. Что ему до солдат! Он не думает больше ни о чём и ни о ком. Единственное, что он замечает, — это овевающий его лёгкий ветерок, это ласку кончающейся ночи и зарождающегося дня. Слёзы струятся по его щекам. Он высоко держит голову с завязанными глазами и идёт. Он идёт твёрдым, но неровным шагом, словно развинченный паяц, потому что не владеет больше ногами, и почва кажется ему изрытой ямами, куда он то и дело проваливается. Ничего. Всё-таки он идёт вперёд. Неясные шумы вокруг создают непрерывный и приятный гул, песнь ветра. Каждый шаг приближает его к цеди. И он обеими руками поднимает и несёт перед собой, словно дар, что-то хрупкое, что надо донести до конца, не оступившись… Кто-то посмеивается за его спиной… Мейнестрель?
Он медленно открывает глаза. Над ним свод небес, и созвездия на нём уже гаснут. Ночь кончается; небо светлеет и окрашивается там, на востоке, за гребнями гор, линия которых вырисовывается на молодом, осыпанном золотыми блёстками небе.
У Жака нет ощущения, что он только что проснулся: он совершенно забыл свой кошмар. Кровь с силой пульсирует в его артериях. Ум ясен, чист, как природа после дождя. Время действовать близко: сейчас Мейнестрель будет здесь. Всё готово… В мозгу, где развёртывается цепь отчётливых мыслей, снова всплывает мелодия Шопена, словно приглушённый аккомпанемент, сладостный до боли. Жак вынимает из кармана записную книжку, вырывает страничку, которую отдаст Платнеру. Не видя, что у него получается, он набрасывает:
«Женни, единственная любовь моей жизни. Моя последняя мысль о тебе. Я мог бы дать тебе годы нежности. Я причинил тебе только боль. Мне так хочется, чтобы ты помнила меня таким…»
Слабый толчок, за ним второй сотрясают землю, на которой лежит Жак. В нерешимости он перестаёт писать. Это ряд отдалённых взрывов: он слышит их, он ощущает их всем своим телом, прижатым к земле. Вдруг его осеняет: артиллерия… Сунув записную книжку в карман, он вскакивает. На краю плато, у откоса, уже стоят Платнер и Каппель. Жак подбегает к ним.
— Артиллерия! Артиллерия в Эльзасе…
Придвинувшись друг к другу, они замирают на месте, вытянув шею, широко раскрыв глаза, глядя в одну точку. Да, там — война, ждавшая только рассвета, чтобы возобновиться… В Базеле они ещё не слыхали её…
И вдруг, в то время как они стоят там, затаив дыхание, с другой стороны раздаётся иной шум. Все трое оборачиваются одновременно. Вопросительно смотрят друг на друга. Ни один не решается ещё назвать своим именем это едва уловимое гудение, которое, однако, усиливается с каждой секундой. Там, вдали, с правильными интервалами продолжается канонада, но они уже не слышат её. Повернувшись к югу, они пожирают глазами бледное небо, заполненное теперь жужжаньем невидимого насекомого…
Вдруг их руки поднимаются все разом: чёрная точка появилась над гребнями Хогервальда. Мейнестрель!
Жак кричит:
— Ориентиры!
Каждый хватает по простыне и бросается к одному из краёв плато.
Самое большое расстояние приходится преодолеть Жаку. Спотыкаясь о комья земли, прижимая к себе сложенную простыню, он мчится вперёд. Сейчас у него одна мысль, одно желание — вовремя добежать до крайней точки плато. Он не смеет потерять хоть секунду на то, чтобы поднять голову и взглянуть на полёт аэроплана, который, оглушая его своим гудением, описывает, словно хищная птица, большие круги и, кажется, сейчас обрушится на него, схватит и унесёт с собой.