LXXXIV
Несмотря на ледяной ветер, который хлещет его по лицу, забивается в ноздри, в рот, наполняет таким ощущением, словно он тонет, Жак не чувствует, что движется вперёд. Его качает, его толкает, словно он стоит на тряской площадке тамбура между двумя вагонами. Оглушённый грохотом, который, несмотря на наушники шлема, терзает его барабанные перепонки, он даже не заметил, как аэроплан после ряда толчков по плато внезапно оторвался от земли. Пространство вокруг него — это густая хлопьевидная масса, от которой несёт бензином. Глаза у него открыты, но взгляд, мысль завязли в этой вате. Способность дышать нормально он обрёл довольно быстро. Больше времени ему нужно на то, чтобы приучить свои нервы к этому грому, который долбит, парализует мозг и то и дело пронзает электрическим током кончики пальцев. Мало-помалу ум начинает всё же связывать воедино образы, представления. Нет, теперь это уже не сон!… Он привязан к спинке сиденья; колени упираются в пачки листовок, нагромождённые вокруг. Он приподнимается. Впереди, в окружающем его белёсом тумане, под широкими чёрными лопастями крыльев, виднеется силуэт — плечи, шлем, — очерченные резко, словно китайские тени: Пилот! Ликующее исступление охватывает Жака. Аэроплан поднялся! Аэроплан летит! Жак испускает громкий крик — крик животного, долгий торжествующий вой, который теряется в рёве бури; спина Мейнестреля остаётся неподвижной.
Жак высовывает голову наружу. Ветер стегает его, свистит в ушах пронзительно, как нож на точильном камне. Насколько видит глаз, под ним огромная и бесформенная сероватая фреска, положенная плашмя и находящаяся очень низко, очень далеко; выцветшая, потрескавшаяся гипсовая фреска с бледными, тусклыми островками. Нет, не фреска, а страница из космографического атласа, немая карта незнакомой земли с обширными неисследованными пространствами. И тут Жак вспоминает об удивительной вещи: о том, что Платнер, что Каппель продолжают внизу, под ним, своё жалкое существование бескрылых насекомых… Внезапное головокружение… Его взгляд затуманивается. Он растерянно опускается на своё сиденье и закрывает глаза… Вдруг он видит себя ребёнком… Отец… Антуан и Жиз… Даниэль… Потом туманное видение: Женни в теннисном костюме, парк Мезон-Лаффита… Потом всё исчезает. Он снова открывает глаза. Перед ним по-прежнему сидит Мейнестрель: вот его плотная спина, круглый шлем. Нет, это не галлюцинация. Мечта наконец осуществилась! Как это произошло? Он не помнит. Начиная с того мгновения, когда он пытался разложить простыню на плато, когда, ощущая над собой чудовище, он инстинктивно распластался на земле, и вплоть до чудесной минуты, которую он переживает сейчас, он потерял всякий контроль над своими действиями. Его память механически отметила несколько смутных образов — призрачные фигуры, движущиеся в неясном, утреннем свете, — и только… Он старается вспомнить. Он вдруг снова видит демоническое появление Мейнестреля, видит, как, внезапно наделив голосом и душой этот упавший с неба болид, Пилот высунул из кабины плечи и лицо в кожаном шлеме. «Быстрее, листовки!» Он снова видит людей, во мраке бегущих по плато, мешки, перебрасываемые из рук в руки. Он припоминает также, что в тот момент, когда он взобрался к Мейнестрелю с бидоном бензина, Пилот, стоя на коленях в освещённой машине, где он закреплял длинным ключом какой-то болт, повернул голову: «Плохой контакт! Где механик?» — «Он уже уехал. Повёз обратно телегу». Тогда, ничего не ответив, Мейнестрель снова нырнул в глубину своей кабины. Но каким образом он, Жак, оказался здесь? Откуда этот шлем? Кто застегнул на нём эти ремни?
Подвигается ли аэроплан вперёд? Затерявшись в пространстве, заполняя его своим упорным гудением, он кажется неподвижным, повисшим в солнечных лучах.
Жак оборачивается. Солнце — сзади. Восходящее солнце. Значит, они летят на северо-запад? Очевидно, на Альткирх-Танн… Он снова приподнимается, чтобы выглянуть наружу. Да это просто чудо! Туман сделался прозрачным. Сейчас карта генерального штаба, над которой он слепил глаза целых четыре дня, расстилается под аэропланом, необозримая, залитая солнцем, красочная, живая!
Со страстным любопытством, опустив подбородок на металлический борт, Жак завладевает этим неведомым миром. Широкий белесоватый поток расплавленной массы, который как бы вычерчивает свой путь спиралью, делит пейзаж на две части. Долина? Долина Илля? В центре этого Млечного Пути извивается пресмыкающееся, местами скрытое серебристыми облаками: река. А что это за бледная черта, идущая вдоль реки, справа? Дорога? Альткирхское шоссе? А запутанная сеть жил и прожилок, которые скрещиваются и светлым пятном выделяются на подёрнутой туманной дымкой зелени равнины, что это — другие дороги? А вот эта чернильная, почти прямая черта, которую он сначала не заметил? Железнодорожное полотно?… Вся внутренняя жизнь Жака сосредоточилась сейчас в его устремлённом вниз взгляде. Он различает теперь очертания холмов, окружающих долину. То тут, то там порывы ветра растягивают, разрывают пелену дремлющего тумана и обнажают новые обширные пространства. Вот тёмно-зелёное пятно — лесистое плоскогорье. А что появилось вдруг там, справа, в разрыве ваты? Город? Да, город, расположенный амфитеатром на склоне холма, целый миниатюрный городок, розовый в лучах солнца, городок, кишащий множеством невидимых жизней.