Затем он снова замолчал и, казалось, погрузился в размышления.
IX
В нескольких метрах позади, рядом с Патерсоном и Альфредой, шёл Митгерг, не принимая участия в их разговоре.
Альфреда семенила рядом с англичанином, и пока его длинные ноги делали шаг, она успевала сделать два. Она оживлённо болтала и держалась так близко к спутнику, что локоть Патерсона ежеминутно касался её плеча.
— В первый раз я увидела его, — говорила она, — во время стачки. Я пришла на митинг по приглашению моих цюрихских друзей. Он взял слово. Мы были в первых рядах. Я смотрела на него. На его глаза, руки… В конце митинга произошла драка. Я бросила друзей и побежала к нему на помощь… (Она, казалось, сама удивлялась этим воспоминаниям.) И с тех пор я с ним не расставалась. Ни на один день; как будто даже ни на один час.
Патерсон взглянул на Митгерга, помедлил и вполголоса, странным тоном произнёс:
— Ты — его амулет…
Она засмеялась:
— Пилот гораздо любезнее, чем ты, Пат… Он не называет меня «амулетом». Он говорит: «ангел-хранитель».
Митгерг слушал рассеянно. Он мысленно вновь переживал свой спор с Жаком. Он был уверен, что правда на его стороне. Жака он ценил как Camm’rad’a и пытался даже приобрести себе в нём друга, во сурово осуждал его политические идеи. Сейчас он испытывал к Жаку глухую неприязнь: «Я должен был бросить ему в лицо всю правду раз навсегда!… И именно в присутствии Пилота!» Митгерг был из числа тех, кому особенно не по душе была близость Жака с Мейнестрелем. Не потому, что он был мелочно ревнив; он страдал от этого скорее как от какой-то несправедливости. Он ясно ощущал только что безмолвное сочувствие Пилота. И двусмысленное молчание Мейнестреля вызвало у него острую досаду. Он хотел найти повод, для того чтобы всё это выяснить, и к этому желанию примешивались раздражение и жажда доказать своё.
Мейнестрель и Жак, опередившие остальных, остановились у входа на бульвар Бастионов. (Напрямик через сад можно было выйти к улице Сент-Урс.)
Солнце садилось. За решёткой сада, над лужайками ещё плавала золотистая дымка. Этот летний воскресный вечер привлёк много гуляющих на бульвар, который служил своего рода Люксембургским садом для Женевского университета. Все скамейки были заняты, и оживлённые группы студентов прогуливались по ровным аллеям, где тенистые деревья давали некоторую прохладу.
Оставив позади себя Альфреду и англичанина, Митгерг ускорил шаг и нагнал двух мужчин.
— …всё же несколько грубая концепция жизни, — говорил Жак. — Фетишизм материального процветания!
Митгерг пренебрежительно смерил его взглядом и, не зная, о чём идёт речь, развязно вмешался в разговор.
— Ну, что ещё? Я уверен, что он поносит «материальные аппетиты» революционных деятелей, — проворчал он с лёгкой усмешкой, не предвещавшей ничего хорошего.
Удивлённый Жак тепло взглянул на него. Приступы дурного настроения у австрийца всегда встречали со стороны Жака полнейшее снисхождение. Он считал Митгерга испытанным товарищем, несколько несдержанным, но исключительно честным в дружбе. Жак понимал, что его резкость ведёт своё начало от одиночества, от несчастного детства и болезненного самолюбия, за которым у Митгерга скрывалась, несомненно, какая-то внутренняя борьба или слабость. (Жак не ошибался. Этот сентиментальный немец таил в себе безнадёжную тоску: зная, что некрасив, он болезненно преувеличивал своё безобразие, вплоть до того, что иногда отчаивался во всём.)
Жак с готовностью объяснил:
— Я говорил Пилоту, что ещё у многих из нас сохранился такой способ мыслить, чувствовать, стремиться к счастью, который остаётся совершенно буржуазным… Ты не согласен с этим? Что означает — быть революционером, как не пересмотреть прежде всего свою личную, внутреннюю позицию? Произвести в первую очередь революцию в самом себе, очистить свой дух от привычек, унаследованных от старого порядка?
Мейнестрель кинул на Жака быстрый взгляд. «Очистить! подумал он весело. — Забавный этот маленький Жак… Он основательно обезбуржуазился, это верно… Очистить свой дух от привычек… Да! За исключением одной, самой буржуазной из всех — ставить превыше всего „дух“!»
Жак продолжал:
— Меня часто поражало, что большинство придаёт такое значение и, само того не сознавая, воздаёт такое уважение материальным благам…
Митгерг, упорствуя, прервал его:
— Вот уж, право, нетрудно упрекать в материализме бедняков, которые подыхают от голода и восстают прежде всего потому, что хотят есть!