— Во всяком случае, он понимает по-французски, — бормочет офицер, поднимаясь с земли.
— Господин лейтенант, я уверен, что это шпион…
Жак силится повернуть голову к этому крикливому голосу. В эту минуту несколько солдат отходят, и на земле, метрах в трёх, становится видна какая-то тёмная масса, нечто без названия, обуглившееся, не имеющее ничего человеческого, кроме руки, скорчившейся в траве: вся рука, от плеча до кисти, а вместо кисти — чёрная птичья лапа, от которой Жак не может оторвать глаз: тонкие, нервные пальцы, растопыренные, наполовину скрюченные. Шум голосов вокруг Жака как будто затихает…
— Посмотрите, господин лейтенант, вот идёт Паскен с врачом. Паскен видел всё; он нёс кофе охранению… он говорит, что аэроплан…
Голос отдаляется, отдаляется, поглощённый войлочной завесой. Вершина дерева на фоне неба задёрнулась туманом. И боль тоже отдаляется, медленно отдаляется, растворяясь в слабости, в тошноте… Листовки… Мейнестрель… Тоже умереть…
По велению чьей таинственной деспотической власти лежит он на дне этой лодки, раздавленный, раскачиваемый, бессильный? Мейнестрель — тот давно уже бросился в воду, потому что эта буря на озере слишком уж сильно качала их судёнышко… Солнце жжёт, как растопленный свинец. Жак тщетно старается спрятаться от его укусов. Он делает усилие, чтобы пошевелить плечами, и это заставляет его приоткрыть веки, но он тут же снова закрывает их, пронзённый до глубины зрачков золотой стрелой. Ему больно. Острые булыжники на дне лодки терзают его тело. Ему хотелось бы окликнуть Мейнестреля, но во рту у него раскалённый уголь, который прожигает ему язык… Толчок. Он болезненно ощущает его каждым кончиком нервов. Как видно, лодка, подброшенная внезапно нахлынувшей волной, стукнулась о пристань. Он снова открывает глаза… «Эй, Стеклянный, хочешь пить?» Кепи… Это спросил жандарм… Незнакомое лицо, плохо выбритое лицо деревенского кюре. Кругом грубые громкие голоса, перебивающие друг друга. Ему больно. Он ранен. Очевидно, он жертва какого-то несчастного случая. Пить… Он чувствует у своих пылающих губ край жестяной кружки. «Нет, дружище, их винтовки — это пустяки. Зато пулемёты!… И они наставили их повсюду, эти скоты!» — «А у нас разве нет пулемётов? Вот погоди, увидишь, что будет, когда мы выставим наши!…»
Пить… Несмотря на то, что он на солнце и весь в поту, у него озноб. Его зубы стучат о жесть. Рот — сплошная рана… Он жадно отпивает глоток и давится. Струйка воды стекает по подбородку. Он хочет поднять руку — руки в кандалах и привязаны ремнями к носилкам. Ему хотелось бы попить ещё. Но рука, державшая кружку, отстранилась… И вдруг он вспоминает. Всё! Листовки… Обуглившуюся кисть Мейнестреля, аэроплан, пылающий костёр… Он закрывает глаза; их жжёт солнце, пыль, пот, жгут слёзы… Пить… Ему больно. Он равнодушен ко всему, кроме своей боли… Но гул голосов, раздающихся вокруг, заставляет его снова открыть глаза.
Вокруг пехотинцы; у всех расстёгнутый ворот, голая шея, волосы слиплись от пота. Они ходят взад и вперёд, разговаривают, окликают друг друга, кричат. Жак лежит на самой земле, на носилках, поставленных в траву у края дороги, где полно солдат. Скрипучие фуры, запряжённые мулами, медленно проезжают мимо, не останавливаясь, поднимая густую пыль. В двух метрах, на обочине, жандармы стоя пьют по очереди, не прикладываясь губами, высоко поднимая блестящую солдатскую манерку. Винтовки, составленные в козлы, сложенные штабелями ранцы бесконечной линией вытянуты вдоль дороги. Солдаты, группами расположившись на откосе, беседуют, жестикулируют, курят. Самые измученные спят на солнцепёке, растянувшись на спине, заслонив рукой лицо. В канаве, совсем близко от Жака, сложив накрест руки, лежит молоденький солдатик; широко раскрытыми глазами он смотрит в небо и жуёт травинку. Пить, пить… Ему больно. У него болит всё: рот, ноги, спина… Лихорадочная дрожь пробегает по его телу и каждый раз исторгает у Жака глухой стон. Однако это не та острая боль, которая раздирала его сразу после падения, после пожара. Очевидно, о нём позаботились, перевязали его раны. И вдруг одна мысль пронизывает его дремлющий мозг! Ему ампутировали ноги… Какое значение имеет это теперь?… И всё-таки мысль об ампутации не покидает его. Его ноги… Он больше не чувствует их… Ему хотелось бы знать… Затянутые ремни приковывают его к носилкам. Однако ему удаётся приподнять затылок; он успевает увидеть свои окровавленные руки и обе ноги, выступающие из обрезанных до половины штанин. Его ноги! Они целы… Но что с ними? Они забинтованы и от колен до лодыжек вложены в лубки: это дощечки, как видно оторванные от какого-нибудь старого ящика, потому что на одной из фанерок ещё видны чёрные буквы: «Осторожно! Стекло!» Обессилев, он снова откидывает голову.