Бригадир не слушает. Он отвернулся и смотрит вправо. Глухой, как барабанный бой, топот примешивается к шуму поезда. Вдоль железнодорожного пути рысью несётся группа всадников. «Разъезд?» — «Нет, это из штаба». — «Может, приказ?» — «Посторонитесь, чёрт побери!» Кавалерийский отряд состоит из капитана кирасир, сопровождаемого двумя унтер-офицерами и несколькими солдатами. Лошади пробираются между повозками и пехотинцами, огибают носилки, пересекают дорогу, собираются вместе по ту сторону её и мчатся напрямик, через поля, на запад. «Этим везёт!» — «Как бы не так! Говорят, что кавалерийская дивизия получила приказ зайти нам в тыл, чтобы помешать им неожиданно напасть на нас сзади!»
Вокруг носилок спорят солдаты. Между отворотами расстёгнутых шинелей на потной груди у каждого висит на чёрном шнурке бляха, личный знак, который в случае смертельного ранения должен будет помочь опознать каждый труп. Сколько им лет? У всех помятые, грязные лица, одинаково старые. «Осталось у тебя немного воды?» — «Нет, ни капли!» — «Говорю тебе, что в ночь на седьмое мы видели цеппелин. Он летел над лесом…» — «Так мы не отступаем? Нет? Тогда чего тебе ещё надо?» — «Связист из бригады слышал, как штабной офицер объяснял это Старику. Мы не отступаем!» — «Слышите, вы? Он говорит, что мы не отступаем!» — «Нет! Это называется стратегический отход. Чтобы лучше подготовить контрнаступление… Ловкая штука… Мы возьмём их в „клещи“». — «Во что?» — «В „клещи“. Спроси у фельдфебеля. Знаешь, что это за „клещи“? Мы заманим их в западню, понимаешь? А потом — трах! „Клещи“ сжимаются и их песенка спета!» — «Таубе!» — «Где?» — «Там!» — «Где?» — «Прямо над скирдой». — «Таубе!» — «Марш!» — «Таубе, господин фельдфебель!» — «Вперёд! Вот и багажный вагон. Это хвост состава». — «Почему ты думаешь, что это таубе?» — «Ясно. Его обстреливают. Смотри!» Вокруг крошечной блестящей точки в небе появляются маленькие облачка дыма, которые в первую минуту принимают шарообразную форму, а потом рассеиваются от ветра. «Стройся! Марш!» Последние вагоны медленно скользят по рельсам. Переезд свободен.
Давка… О, эти толчки!… Мужайся… Мужайся… В минутном проблеске сознания Жак слышит над собой тяжёлое дыхание жандарма, несущего изголовье носилок. Потом всё опрокидывается: головокружение, тошнота, смертельная слабость. Мужайся… Пёстрые ряды солдат проходят, кружась, словно деревянные лошадки на каруселях, синие и красные. Жак стонет. Тонкая рука, нервная рука Мейнестреля чернеет, скрючивается на глазах, превращается в обуглившуюся куриную лапу… Листовки! Все сгорели, погибли… Умереть… Умереть…
Гудок автомобиля. Жак поднимает веки. Колонна остановилась у въезда в городок. Автомобиль гудит; он идёт из тыла. Чтобы пропустить его, солдаты скучиваются на краю дороги. При крике «смирно!» жандармский бригадир отдаёт честь. Это открытая машина с флажком; она переполнена офицерами. В глубине поблёскивает золотом кепи генерала. Жак закрывает глаза. Картина военного суда проносится перед его глазами. Он стоит в центре судилища, перед этим генералом в кепи с золотым позументом… Г‑н Фем… Гудок безостановочно гудит. Всё смешалось… Когда Жак снова открывает глаза, он видит ровно подстриженную живую изгородь, лужайки, герань, виллу с полосатыми шторами… Мезон-Лаффит… Над оградой развевается белый флаг с красным крестом. У подъезда пустой, изрешечённый пулями санитарный автомобиль; все стёкла разбиты. Колонна проходит мимо. Она шагает несколько минут, затем останавливается. Носилки резко ударяются о землю. Теперь на каждой, даже самой короткой, стоянке большинство солдат, вместо того чтобы ждать стоя, валятся на дорогу в том самом месте, где остановились, не снимая ни мешка, ни винтовки, словно хотят исчезнуть с лица земли.
Колонна находится в двухстах метрах от деревни., «Похоже на то, что мы сделаем привал у земляков», — говорит бригадир.
Суматоха. «Марш!» Колонна двигается дальше, проходит пятьдесят метров и снова останавливается.
Толчок. Что такое? Солнце ещё высоко и жжёт. Сколько часов, сколько дней длится этот переход? Ему больно. Кровь, скопившаяся во рту, придаёт слюне отвратительный вкус. Слепни, мухи, которыми покрыты мулы, впиваются ему в подбородок, жалят руки.