Деревенский мальчишка с горящими глазами рассказывает, смеясь, окружившим его солдатам: «В подвале мэрии… Прямо против отдушины… Трое! Трое пленных улан… Им недолго осталось! Ну точь-в-точь как крысы… Говорят, они хватают всех детей и отрубают им руки… Одного из них двое часовых водили мочиться. Так бы и распорол ему живот!» Бригадир подзывает мальчугана: «Что, есть ещё у вас тут вино?» — «Как не быть!» — «Вот тебе двадцать су, пойди купи литр». — «Нипочём не вернётся, начальник», — неодобрительным тоном предсказывает Маржула. «Вперёд! Марш!» Новая перебежка на пятьдесят метров до перекрёстка, где устроил привал взвод кавалеристов. Справа, на большом участке, обнесённом белой оградой, — как видно, это базарная площадь, — унтер-офицеры выстроили остатки пехотной роты. В центре капитан говорит что-то солдатам. Потом ряды расстраиваются. Возле скирды походная кухня, — здесь раздают похлёбку. Звяканье котелков, крики, споры, гуденье пчелиного роя. Мальчишка появляется снова, запыхавшись, размахивая бутылкой. Он смеётся: «Вот ваше вино, получайте. Взяли четырнадцать су, — ну и мародёры!»
Жак открывает глаза. Запотевшая бутылка кажется ледяной. Жак смотрит на неё, и его веки вздрагивают: один только вид этой бутылки… Пить… Пить… Жандармы обступили бригадира, который держит бутылку в ладонях, словно желая насладиться сперва её прохладой. Он не торопится. Расставив ноги, он принимает удобное положение, поднимает литр против солнца и, прежде чем приложиться к горлышку, откашливается и харкает, чтобы как следует прочистить горло. Напившись, он улыбается и протягивает бутылку Маржула, как самому старшему. Вспомнит ли Маржула о нём, Жаке? Нет. Он пьёт и передаёт бутылку своему соседу Паоли, у которого ноздри раздуваются, как у лошади. Жак тихонько опускает веки — чтобы не видеть…
Вокруг него — голоса. Он то открывает глаза, то закрывает. Драгунские унтер-офицеры — те, чей взвод дожидается на просёлочной дороге, — пользуются остановкой колонны, чтобы подойти поболтать с пехотинцами: «Мы из бригады лёгкой кавалерии. Седьмого нас ввели в бой, вместе с Седьмым корпусом… Нам велено было дойти до Танна, повернуть фронт, изменить направление и пройти вдоль Рейна, чтобы отрезать мосты. Но мы поторопились. Плохо начали, понимаешь? Хотели идти слишком быстро. Кони упирались, пехота выбилась из сил… Пришлось отступать». — «Ну и неразбериха!» — «Здесь-то ещё ничего! Мы идём оттуда, с севера. Там такие дела!… На дорогах там не только войска, но и всё гражданское население тех краёв: у всех у них душа ушла в пятки — удирают!» — «А мы были в авангарде, — говорит сержант пехоты низким, звучным голосом. — К вечеру дошли до самого Альткирха». — «Восьмого?» — «Да, восьмого, в субботу. Третьего дня, что ли?…» — «Мы тоже были там. Пехота не подкачала, ничего не скажешь. В Альткирхе было полно пруссаков. Пехотинцы в два счёта выгнали их оттуда и — в штыки! А потом, ночью, мы гнали их до Вальгейма». — «Это что! Мы дошли до самого Теольсгейма». — «И вдруг, на следующий день, перед нами никого… Ни души! До самого Мюлуза… Мы уж решили, что дойдём так до Берлина! Но нет,
они, сволочи, хорошо знали, что делали, когда дали нам продвинуться вперёд. Со вчерашнего дня они перешли в контрнаступление. Кажется, там сейчас жарко». — «Наше счастье, что получен приказ удирать, а то от всех нас ничего бы уже не осталось». Пехотный фельдфебель и несколько сержантов из колонны подходят послушать. У фельдфебеля воспалённые глаза, красные пятна на щеках, прерывистый голос: «Мы дрались тринадцать часов, тринадцать часов подряд! Верно, Роже? Тринадцать часов!… Уланы засели впереди, в ельнике. Умирать буду — не забуду. Выбить их оттуда было просто невозможно. И вот нашу роту послали влево, в обход рощи. Я — кто? Счетовод у Циммера, в Пюто, — так что, сами понимаете… Больше километра проползли на брюхе. Прошло два часа, три, — мы уж думали, что никогда не доберёмся до фермы. Однако добрались. Хозяева сидели в подвале; женщины, детишки плакали — жалко было на них смотреть… Посадили их под замок. Эльзасцы, конечно, но всё-таки… В стенах пробили бойницы… Поднялись на второй этаж, окна заделали матрасами. Пулемёт у нас был только один, но патронов — без счёта. И вот мы продержались там целый день! Говорят, полковник сказал, что нам оттуда не выйти. И всё-таки мы вернулись! Просто поверить трудно, что иной раз случается пережить!… Но уж когда был получен приказ уходить, мы не заставили повторять его дважды, — можете не сомневаться. Когда мы выходили из лесу, нас ещё было двести. А когда уходили с фермы, осталось только шестьдесят, да ещё из этих шестидесяти не меньше двух десятков раненых… И знаешь что — ты, может быть, мне не поверишь, но, в общем, это не так уж страшно… Не так страшно, потому что в это время и сам не знаешь, что делаешь. Ни солдаты, ни офицеры — никто. Ничего не видишь. Ничего не понимаешь. Прячешься за прикрытие и даже не видишь, как падают товарищи. Со мной было такое… Рядом стоял один, который меня обрызгал своей кровью. Он сказал мне: „Ну, я готов“. Как сейчас, слышу его слова, слышу голос, а вот кто это был — не знаю. Мне, наверно, некогда было обернуться, чтобы взглянуть. Бой идёт, ты кричишь, стреляешь, — и сам не знаешь, что с тобой творится. Верно, Роже?» — «Прежде всего, — говорит Роже, сердито оглядывая своих собеседников, — прежде всего надо хорошенько запомнить: пруссаки по сравнению с нами — ничто». — «Начальник! — кричит один из жандармов. — Колонна выступает!» — «Ну? Тогда — марш!» Унтер-офицеры бегут на свои места. «Равняйсь! Эй, там, равняйсь!» — «До свидания, счастливый путь!» — кричит бригадир, проходя мимо драгун.