Мимо проходит врач с тремя галунами. Он подходит ближе. «Раненый?» — «Так точно, господин доктор. Не стоящий внимания… Шпион… Бош…» Старуха выпрямляется, словно подброшенная пружиной. Резким движением она выплёскивает в пыль остатки молока. «Шпион… бош…» Эти слова переходят из уст в уста. Кольцо вокруг Жака суживается, враждебное, угрожающее. Он один, связанный, беззащитный. Он отводит глаза. И вдруг вздрагивает от ожога… Щека! Кругом смеются. Над ним нагибается подмастерье в синей блузе. Мальчишка злобно смеётся. Он ещё держит в пальцах горящий окурок. «Оставь его в покое», — ворчит бригадир. «Так ведь это же шпион!» — возражает подросток. «Шпион! Поглядите-ка, шпион!…» Люди выходят из соседних домов, образуя полную ненависти группу, которую жандармы с трудом удерживают на расстоянии. «Что он сделал?» — «Где его забрали?» — «Почему не прикончили на месте?» Какой-то парнишка поднимает горсть камешков и швыряет в Жака. Другие делают то же. «Хватит! Оставьте нас в покое, чёрт побери!» — кричит бригадир сердито. И обращается к Паоли: «Давай перенесём его во двор. И закрой ворота».
Жак чувствует, что его подняли, несут. Он закрывает глаза. Ругательства, насмешки удаляются.
Тишина… Где он? Он решается взглянуть. Его положили в укромном месте, во дворе какой-то фермы под навесом сарая, где пахнет тёплым сеном. Возле него старая коляска вздымает к небу два обрубка оглобель, на которых спят куры. Тень и тишина… Никого… Умереть тут…
Внезапно жандармы врываются во двор, и Жак сразу просыпается. Хлопая крыльями, куры с испуганным кудахтаньем рассыпаются в разные стороны.
Что происходит? Со всех сторон — громкие возгласы, конский топот, суматоха. Бригадир поспешно напяливает мундир, надевает амуницию. «Ну, берите Стеклянного… И побыстрее!…» Другой стороной двор выходит в переулок, по которому рысью проезжает вереница санитарных повозок. «Начальник, они увозят даже полевой госпиталь». — «Вижу сам. Где Маржула? Живее, Паоли!… А это что? Теперь и сапёры?» Во двор въезжают два полугрузовика, за которыми шагает отряд солдат. Солдаты поспешно выгружают колья, мотки колючей проволоки. «Рогатки — в тот угол… Остальное — сюда… Живо!» Встревоженный бригадир спрашивает у сержанта, наблюдающего за работой: «Стало быть, дело уж совсем плохо?» — «Ещё бы! А мы только что укрепили позицию… Кажется, они уже занимают Вогезы… спускаются к Бельфору… Поговаривают о том, чтобы капитулировать — во избежание оккупации…» — «Кроме шуток? Значит, нам конец?» — «Пока что советую вам поскорее сниматься с якоря… Жителям приказано удирать. Через час деревня должна быть очищена…» Бригадир поворачивается к жандармам: «Ну, как со Стеклянным? Чей черёд? Маржула, сейчас не время копаться! Живо!» Гудение моторов заполняет двор. Порожние грузовики разворачиваются. Голос капитана покрывает шум: «Соберите все плуги, все бороны, какие найдёте… даже сенокосилки… Скажите лейтенанту, чтобы он запретил населению увозить тележки. Они понадобятся нам, чтобы баррикадировать дороги». — «Ну что же ты, Маржула?» — кричит бригадир. «Я готов, начальник».
Четыре руки берутся за носилки. Жак стонет. Жандармы быстро выходят на дорогу, где колонна уже построилась и тронулась в путь. Ряды теперь сдвинуты так тесно, что нелегко проникнуть с носилками в эту толчею. «Жми! Нам надо во что бы то ни стало занять там место». — «Баста! — ворчит Паоли. — Не можем же мы, в самом деле, вечно таскать с собой эту падаль!»
Толчки… толчки… все мучения возобновились.
В деревне — полная растерянность. Во дворах, в домах — возгласы, крики, причитания. Крестьяне наспех запрягают лошадей в свои двуколки. Женщины беспорядочно суют туда узлы, чемоданы, люльки, корзины с провизией. Многие семьи убегают пешком, смешавшись с солдатами, толкая перед собой тачки, детские коляски, набитые самыми разнокалиберными предметами. По левой стороне дороги с адским грохотом катятся обозы с боеприпасами, тяжёлые подводы, которые тянут могучие першероны. Из всех переулков стекаются телеги, запряжённые ослами, лошадьми. Старухи и малые ребята сидят на них, примостившись на груде мебели, ящиков, матрасов. Крестьянские упряжки вклинились в вереницу полковых обозов, которые едут шагом и заполняют середину шоссе. Пехотинцы, отодвинутые вправо, шагают где придётся — по обочине, по канаве. Солнце печёт. Сгорбившись, сдвинув кепи на затылок, прикрыв шею платком, нагруженные, как вьючные животные (некоторые даже тащат на плечах вязанки хвороста), они идут тяжёлым, но торопливым шагом, в полном молчании. Они отбились от своих полков. Они не знают, откуда и куда они идут. Им всё равно: одну неделю длится война, а они уже перестали что-либо понимать! Они знают только, что «надо удирать», и идут вслед за другими… Усталость, страх, стыд и радость, вызванные бегством, придают всем лицам одно и то же ожесточённое выражение. Они не знают друг друга, не разговаривают друг с другом. Сталкиваясь, они обмениваются ругательствами или злобными насмешками.